Легион закаляется - Марк Блейн

Я прошёлся вдоль парапета, осматривая позиции. На каждый десяток метров стены приходилось по одному-два защитника. Когда-то здесь стояли плотные ряды щитоносцев и лучников. Теперь измождённые люди сидели в укрытиях из обломков, экономя силы для следующего штурма.

— А Марцелл? Что говорит лекарь?

— Лекарь Марцелл… — Октавий тяжело вздохнул. — Он сам еле ходит. Говорит, что у большинства началась дистрофия. Нужна нормальная еда, отдых, тепло. А у нас…

— У нас есть только воля и долг, — закончил я. — Передай всем командирам — совещание через час в малом зале. Нужно перераспределить силы.

Когда Октавий ушёл, я остался один на ветру, продувающем руины крепости. В лагере противника ничего не изменилось — те же костры, те же палатки, та же угроза. Только их стало больше после прибытия весенних подкреплений. А нас становилось меньше с каждым днём.

Я достал из-за пазухи потрёпанный кожаный блокнот и перелистал страницы, исписанные моей рукой. Планы обороны, расчёты припасов, списки павших… Когда-то эти записи были аккуратными, теперь буквы дрожали от слабости руки.

«Тысяча сто семь», — записал я новую цифру. На странице выше стояло «тысяча сто тридцать два» — потери за последние три дня составили двадцать пять человек. В основном от болезней и истощения, а не от вражеского оружия.

Внизу, во дворе цитадели, копошились фигуры в лохмотьях — мои защитники разбирали завалы, ремонтировали оружие, готовили жидкую похлёбку из последних припасов. Движения у всех были медленными, словно они плыли под водой. Голод замедлял реакции, притуплял мысли, ослаблял мышцы.

Я спустился в цитадель и прошёл по коридорам, которые когда-то казались просторными. Теперь они были забиты ранеными, больными, умирающими. В каждой нише лежал человек, укрытый рваным плащом или одеялом. Некоторые стонали, другие молились шёпотом, третьи просто смотрели в потолок пустыми глазами.

— Командир! — окликнул меня слабый голос.

Я остановился около молодого легионера, лежавшего у стены. Парню не было и двадцати, но он выглядел как старик. Рука его была забинтована грязными тряпками — след от вражеского меча.

— Что, сынок?

— Мы… мы выстоим? — прошептал легионер. — Только честно. Я не боюсь умереть, но хочу знать — не зря ли?

Я присел рядом с ним. Парень был из последнего пополнения, прибывшего незадолго до начала осады. Зелёный юнец, который за семь месяцев превратился в закалённого воина.

— Зря или не зря — решать не нам, — тихо сказал я. — Наше дело — держаться до конца. А конец… конец покажет, кто был прав.

— Но ведь нас так мало осталось…

— Мало, — согласился я. — Но каждый из нас стоит десятерых врагов. Ты сам видел — они бросают на нас тысячи, а мы всё ещё здесь.

Легионер слабо улыбнулся и закрыл глаза. Я поправил его одеяло и встал. Такие разговоры происходили каждый день. Люди искали во мне уверенность, которой у меня самого становилось всё меньше.

В кладовых цитадели царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим светом факела в руке интенданта Флавия. То, что когда-то было обширными складами с рядами бочек, мешков и ящиков, теперь напоминало ограбленную гробницу. Пустые полки зияли в темноте, а по углам валялись обрывки мешковины и осколки разбитых горшков.

— Вот и всё, — сказал Флавий, голос его дрожал от слабости и отчаяния. — Последние запасы.

Я обвёл взглядом жалкие остатки провианта, разложенные на деревянном столе. Два мешка овса, наполовину заплесневелого. Бочонок солёной рыбы, от которой исходил сомнительный запах. Горсть сухарей, твёрдых как камень. Несколько луковиц, уже начавших прорастать. И кусок сала размером с кулак, покрытый зеленоватым налётом.

— Сколько это на людей и на сколько дней? — спросил я, хотя сам уже прикинул в уме.

— При нынешних пайках… — Флавий почесал заросшую щеку. — Дня на три, максимум четыре. Если совсем урезать порции — на неделю, но тогда люди просто не смогут сражаться.

Я взял в руки один из сухарей и постучал им по столу. Звук получился как от камня. Такую пищу ещё нужно было суметь разгрызть, а у многих защитников от цинги уже выпали зубы.

— А это что? — я указал на небольшую кучку чёрных крупинок.

— Перец, — уныло ответил интендант. — Нашёл в щели между досками. Граммов тридцать, не больше.

— Кожи нет? Ремней старых, сбруи?

— Всё съели две недели назад. Варили по восемь часов, пока не стали мягкими. Последние сапоги пошли в котёл позавчера.

Я прошёл вдоль пустых полок. В одном углу стояли огромные амфоры для вина — пустые, с паутиной на горлышках. В другом — бочки для зерна, из которых торчали лишь жалкие остатки соломенной упаковки.

— Вода?

— С водой лучше, — оживился Флавий. — Колодец в цитадели ещё работает. Плюс две цистерны дождевой воды. На месяц хватит, может, больше.

— Хорошо хоть что-то, — пробормотал я. — А крысы? Мыши?

— Крысы кончились месяц назад. Съели всех до одной. Мышей тоже не видно — нечем им питаться. Кошки и собаки… — интендант развёл руками.

Я помнил последнего кота крепости — тощего рыжего зверька, который умер от истощения три недели назад. Его тоже пустили в котёл. Собак не стало ещё раньше. Даже лошади были съедены в первые месяцы осады.

— Может, на чердаках что-то осталось? В старых сундуках, в забытых уголках?

— Всё обыскал по три раза, — устало ответил Флавий. — Нашёл только это. — Он показал на маленький мешочек. — Семена льна. Их можно толочь и добавлять в воду — хоть какая-то сытность будет.

Я развязал мешочек и заглянул внутрь. Мелкие коричневые семена размером с просяное зерно. Граммов двести, не больше.

— Траву пробовали?

— Какую траву? — горько усмехнулся интендант. — Всё вокруг выжжено. А то, что зелёного растёт в трещинах стен, давно общипали. Даже кору с деревьев содрали и сварили.

Мы поднялись в небольшую каморку, где Флавий хранил весы и записи. На столе лежали потрёпанные свитки с расчётами, исписанные дрожащим почерком. Я взглянул на последние записи.

«День 198-й. Выдано: каша овсяная — по пол-ложки на человека. Вода — по кружке. Общий вес пищи на человека — 85 граммов.»

«День 199-й. Выдано: сухари размоченные — по четверти куска. Рыба солёная — по кусочку с ноготь. Общий вес — 70 граммов.»

«День 200-й.