Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

играй, — он посмотрел на нее с новым, неожиданным уважением. — Играй по их правилам. Но будь умнее их. На два шага впереди. Ты сильнее, чем кажешься, Анна. Я это всегда знал. Я чувствовал это в тебе какую-то сталь. Максим... он не монстр. Он просто солдат, воспитанный системой. Но он выбрал свою сторону. Помни это. Не доверяй ему. Ни на секунду.

В этот момент раздался четкий, властный звук ключа в замке. Они оба вздрогнули, как преступники на месте преступления. Дверь плавно открылась, и на пороге, заслонив собой серый свет подъезда, появился Максим.

Картина, которая предстала его глазам, была более чем красноречивой: его жена и его бывший коллега, стоящие в тесной прихожей в паре шагов друг от друга, с бледными, взволнованными лицами, в воздухе витала напряженная, густая тишина только что прерванного важного разговора.

На лице Максима не дрогнул ни один мускул, он не изменился в лице. Но атмосфера в прихожей мгновенно сгустилась, стала тяжелой и ледяной, будто включили мощный кондиционер. Его серые глаза, холодные и чистые, как горный лед, медленно, с невероятным самообладанием перевели взгляд с Артема на Анну.

— Артем, — произнес он ровным, абсолютно безразличным, почти бюрократическим тоном. — Каким ветром занесло? Думал, ты в более теплых краях.

Артем выпрямился, стараясь вернуть себе хоть тень былой бравады и уверенности, но получалось это плохо. — Максим. Я... заходил по старой памяти. Хотел извиниться перед Анной. За все.

— Извинения приняты? — Максим посмотрел на Анну, и его взгляд был подобен сканеру, считывающему малейшую микромимику.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Тогда, думаю, на этом миссия выполнена, — Максим отступил от двери, делая элегантный жест рукой, приглашающий выйти. Его жест был безупречно вежливым, но не допускающим ни малейших возражений. Это был приказ, облаченный в форму учтивости.

Артем бросил на Анну последний, полный немого отчаяния и предупреждения взгляд и, понурив голову, вышел в подъезд. Максим мягко, но твердо закрыл за ним дверь. Тихий, но окончательный щелчок замка прозвучал для Анны как приговор.

Он повернулся к ней. Молчание затягивалось, становясь невыносимым, давящим. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, его движения были выверенными и спокойными, что пугало еще больше.

— Он тебе все рассказал? — наконец спросил Максим. Его голос был тихим, но в каждой ноте слышалась закаленная сталь.

И тут в Анне что-то прорвалось. Все ее страхи, вся накопленная за месяцы боль, вся ярость от осознания собственного унижения вырвались наружу, сметая осторожность и расчет. — Что именно, Максим? — ее голос зазвенел, сорвавшись на высокую, истеричную ноту. — Что я — объект «Сирена»? Что ты — агент «Вулкан»? Что мой сын, наш сын — всего лишь рычаг давления? Что ты все это время лгал мне? Притворялся, что любишь меня? Что наша семья, наш брак, наша общая жизнь — это просто... задание? Операция? Отчет для твоего драгоценного начальства?

Она кричала, и слезы, наконец, хлынули по ее лицу, горячие и соленые. Она не могла больше сдерживаться. Маска была сорвана, игра в добрую жену закончена.

Он стоял, не двигаясь, как скала, и слушал. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, казалось, шевельнулась какая-то тень. Когда она закончила, тяжело дыша и вытирая ладонью слезы, он медленно, не спеша подошел к ней.

— Да, — сказал он просто, без оправданий и уверток. — Все это правда. Вначале все так и было.

— «Вначале»? — она фыркнула сквозь слезы, и ее смех прозвучал горько и неуместно. — А что изменилось, Максим? Когда именно твоя ложь, твоя великая миссия, превратилась в правду? Укажи мне дату! Когда мы поженились? Когда ты впервые сказал мне «люблю» и в отчете написал «эмоциональная привязка объекта укреплена»? Когда у нас родился сын? Или может, прямо сейчас, когда ты смотришь на меня и видишь не «Сирену», не «объект», а женщину, которую ты предал и которую теперь пытаешься удержать в клетке из страха и лжи?

Он схватил ее за плечи. Его пальцы, сильные и цепкие, впились в ее кожу с такой силой, что она вскрикнула от боли. — Ты ничего не понимаешь, Анна! — его голос сорвался, и в нем впервые зазвучали неподдельные, дикие эмоции — ярость, страх и отчаяние. — Я не могу просто так выйти из игры! Взять и сказать «все, я ухожу»! Орлов... он не прощает слабости. Он не прощает предательства. Если я дам тебе уйти, если я перестану контролировать ситуацию, если он заподозрит, что я вышел из-под контроля, он уничтожит нас обоих! И Егора заберет! Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы наш сын рос в казенном учреждении, а мы с тобой сгнили бы в каких-нибудь бетонных камерах? Ты этого хочешь?

— А что ты предлагаешь? — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Продолжать жить в этой пыточной камере, притворяясь счастливой семьей? Целовать тебя, зная, что каждое мое слово, каждый вздох — это потенциальный отчет для твоего начальства? Смотреть, как растет мой сын, и знать, что он — заложник, пешка в этой грязной игре? Это твой идеал семьи, Максим? Тюрьма с обоюдным наблюдением?

— Я защищаю тебя! — его голос грохнул, как удар грома, заставляя ее вздрогнуть. — Я единственный, кто стоит между тобой и полным, тотальным уничтожением! Да, это ложь! Да, это дерьмо! Но это единственный способ сохранить тебя в живых, сохранить видимость нормальности для Егора! Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты думаешь, я не мечтал все рассказать тебе, все бросить и уехать куда глаза глядят?

— Выбор есть всегда! — крикнула она ему в лицо, наконец вырвавшись из его хватки и отступив на шаг. — Ты мог сказать мне правду тогда, в самом начале! Ты мог довериться мне, а не строить из себя идеального мужа! Но ты выбрал ложь. Ты построил эту... эту прекрасную, уютную видимость семьи, чтобы держать меня в клетке! И знаешь что? Мне жаль тебя, Максим. Искренне жаль. Потому что ты в своей клетке тоже. Только твоя клетка — это твоя верность системе, твой долг, твоя присяга этой машине, которая использует тебя так же, как и меня! Ты такой же раб, как и я!

Она повернулась и почти побежала в спальню, захлопнув дверь так, что задрожали стены. Она упала на кровать, вцепилась лицом в подушку и зарыдала, давясь слезами и сдерживая крик. Все было кончено. Окончательно и бесповоротно. Маски сорваны, карты раскрыты. Игра в счастливую семью закончилась.

Она не