Кормление - Энтони Райан

— Красивая, правда?

— Не может быть, — пробормотала Лейла, прищурившись на желтый блеск обнаженного металла. Он состоял из плотно прилегающих друг к другу слитков, на каждом из которых было выбито какое-то число.

— О, это золото, — заверила ее Эйлса. — Должно быть, около тонны. Серебро и платина тоже. Полагаю, в последние дни Кормления какие-то богатые ублюдки сильно разнервничались и начали перевозить свое добро. Им это не очень помогло, конечно. Или нам. Нет смысла в вещах, которые больше нельзя есть или использовать. Неважно, насколько оно блестящее. — Она перевела фонарик на ладонь Лейлы. — Это требует внимания. — Она направила луч на стоящие рядом стол и стулья. — Садись вон туда.

Она послушно села, пока Эйлса с помощью ваты и бинта обрабатывала рану, не обращая внимания на протесты Лейлы о том, что не стоит беспокоиться по этому поводу. — Все, что пропускает кровь, оставляет запах, по которому они могут пойти.

— Не думаю, что мы пойдем этим путем. — Повернувшись на звук голоса Питта, она увидела, что он стоит недалеко от двери. Он говорил с напряженной настороженностью, ожидая насмешек или критики за свою ошибку. — Я имею в виду, — продолжал он, — что там будет темно, даже когда взойдет солнце.

К удивлению Лейлы, никаких резких напоминаний о его ошибке или приказов заткнуть бесполезный рот не последовало. Эйлса бросила на него короткий раздраженный взгляд, а затем вернула свое внимание к порезу Лейлы. У Стэйва и Ромера тоже не нашлось слов упрека. По тому, как быстро они простили друг друга, Лейла пришла к выводу, что держать обиду во время перехода считается опасной поблажкой.

— В каждом убежище есть аварийный люк, — сказал Ромер. Он направил луч фонарика в глубь хранилища, осветив вентиляционное отверстие на потолке.

— Код двери — восемь-четыре-девять-шесть-два, — сказала Эйлса, туго завязывая бинт на руке Лейлы. — Если он вам когда-нибудь понадобится. Мы используем его для всех кодовых замков здесь, так что он подойдет и для наружной двери. Хотя теперь, когда Кормщики нашли это место, я сомневаюсь, что мы когда-нибудь сюда вернемся.

— Они помнят?

Эйлса коротко вздохнула и рассмеялась. — В чем их нельзя упрекнуть, так это в памяти. Стоит взорвать убежище, и можно быть уверенным, что по крайней мере один из них сделает из него гнездо. — Достав из сумки ножницы, она обрезала лишнюю повязку. — Все готово. Проверю завтра. Оставь это, если не заживет.

— Здесь нет запасов, — сказал им Стэйв. — Так что ешьте по пайку. Затем гасим свет и ложимся спать. Дозора сегодня не будет. — Его фонарик сверкнул в сторону двери. Больше он ничего не сказал, но Лейла догадалась о невысказанной причине отказа от дозора: Если они прорвутся, нам все равно крышка.

Стук в дверь продолжался несколько часов. Остальным удалось заснуть, но Лейла не могла. Хотя в хранилище не хватало припасов, в нем сохранились некоторые удобства, в том числе мягкая кушетка, которую Люс заняла после игры в камень, ножницы, бумагу. Здесь также было достаточно мэтров и спальных мешков для каждого из них. Однако, несмотря на тепло и мягкость коврика под ней, Лейла упорно не хотела спать. Она знала, что это не из-за кормщика. Иди сюда, Лейла. Посмотри, что я приготовил для тебя. .

— Тяжело, да? — прошептала Эйлса. Они обе улеглись как можно дальше от двери, устроившись между рядами запертых клеток. До сих пор Лейла считала ее полностью спящей.

— Прошлой ночью мне приснился... плохой сон, — сказала она. — Не хочется смотреть повтор.

— Да. У меня тоже иногда такое бывает. У нас у всех. Здесь это случается слишком часто, чтобы это был просто стресс. Как-то раз я слышала, как какой-то большой ум в городской медицине сказал, что это может быть связано с атмосферным загрязнением. Что-то в воздухе, в общем. Что это такое или откуда оно берется, кто знает? Я думаю, что кормщики выделяют его, когда умирают. Им было недостаточно съесть весь мир. Им пришлось отравить и нас. Но что я знаю? — Лейла услышала, как она перевернулась на бок. — Не волнуйся об этом. Адреналин поддержит тебя. Я никогда не сплю во время переходов, а это мой пятнадцатый.

— Значит, вы уже пересекались со Стэйвом?

— Десять раз. Какое-то время у нас была постоянная команда. Я, он и маленький крысомордый ублюдок по имени Чед. Не было ни одного укрытия или подвала, который бы Чед не нашел. Он не раз спасал нам шкуру. Других мы теряли по дороге, но втроем всегда справлялись. До последней поездки. Я должна была идти, но на тренировке подвернула лодыжку, и вместо меня отправилась Рехса. Вернулся только Стэйв. Это показатель того, что он не ненавидит меня за это. Рехса.....она была особенной.

— Она нарисовала что-то на стене в деревне. Розы. У нее был талант.

— Да, был. И умная. Никогда не встречала человека, который бы так много читал, а она, казалось, все помнила. Могла цитировать Шекспира по слогам. И Библию, хотя она не так любила.

— Ты знаешь, как это произошло?

— Этот вопрос не задают. Ты уходишь, возвращаешься или не возвращаешься. Размышлять о деталях вредно для мозга.

— Извини.

— Не стоит. Откуда тебе знать? Мы едва успели тебя чему-то научить. Когда я проходила Отбор, нам дали два месяца на подготовку. Два месяца. Представляешь? Через некоторое время, когда мы теряли все больше и больше Крестовых, восемь недель превратились в шесть, потом в четыре. Теперь мы просто тащим вас, бедных ублюдков, сюда и надеемся, что вы не отстанете.

Она снова сдвинулась с места и затихла, пока Лейла не услышала тихий ритмичный стон ее дыхания во сне. Ее очередь подошла только после того, как кормщики наконец перестали штурмовать дверь. На этот раз ее ждал Торн. Он лежал у основания стены, тело его было изломано, а кровь текла все того же удивительно манящего пунцового оттенка. Он умолял, пока она продвигалась к нему, движения ее были медленными, словно она смаковала его страх. Когда Стейв разбудил ее, ей пришлось спрятать лицо в складках спального мешка, чтобы скрыть слезы.

13

Вентиляция была узкой, и на ее прохождение ушло почти все утро. Им приходилось толкать рюкзаки вперед, протискиваясь по квадратному металлическому рукаву. Многократные повороты направо и налево привели их к перекрестку, где лестница поднималась к решетке на дюжину футов выше. Эйлса пошла