Аудит империи - Денис Старый

Василий Суворов, стоявший в дверях, недоуменно вскинул брови.

— Ваше величество, так ведь вкушают еду вашу… — начал было он.

— А ты, Суворов, лично удостоверься! — перебил я его, и мой голос зазвенел сталью. — И передай всем: я не просто занемог. Меня травили. И я намерен выяснить, чья это была рука.

Пусть думают, что я параноик. В моей прошлой жизни говорили, что если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. Хемингуэй тоже не на пустом месте беспокоился о слежке. Все считали, что писатель выжил из ума, а после выяснилось, что ФБР действительно вело слежку. В политике паранойя — это форма гигиены.

Меншиков уже сидел на кровати, и его взгляд был прикован ко мне. В нем не было вызова — там была мольба, смешанная с глубочайшим потрясением, обидой. Он явно не понимал, откуда у меня такие познания о его тайных счетах. Для него я сейчас становился кем-то вроде пророка или демона, видящего сквозь стены и время. И это было мне на руку.

— И что будет тогда со мной? — хрипло спросил ворюга.

Я выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он прочувствовал каждую секунду своего падения. Моя совесть, терзаемая слабостью этого тела, требовала хоть какой-то компенсации.

— Если вернёшь всё до копейки… разрешу оставить дом под Москвой. Один. И генеральское жалованье. На хлеб с маслом хватит, на икру — уже нет. «Светлейшего» я у тебя забираю. Какой ты светлейший, Данилыч? Ты на тёмной стороне заигрался. Ты ведь понимаешь, что за это я тоже спрошу с тебя?

— Икру? — почему-то именно это вычленил Меншиков.

Мда… Икра нынче ну никак не показатель достатка.

— Вкушал ты когда икру заморскую, баклажанную? — спросил я и окончательно уничтожил понимание Алексашки что вообще про исходит.

Я подошел к нему вплотную. Меншиков попытался встать, но я оказался быстрее. Моя рука, еще дрожащая от недавней слабости, но подстегиваемая адреналином, вцепилась в его расшитый воротник. Я рывком подтянул его к себе, заставляя этого некогда всесильного временщика встать на носочки.

— Ты думал, я — тот, кого можно водить за нос? — прошипел я ему в самое лицо, чувствуя запах страха и пота. — Ты ошибся, Данилыч. Очень сильно ошибся. И теперь ты будешь выгрызать свое право на жизнь, выполняя каждое мое слово. Ты станешь моей ищейкой, которая будет искать чужие деньги с тем же рвением, с каким прятала свои. Сперва ты сдашь всех, кто был с тобой, кто дела вел дурно, воровал. Понял ли ты меня?

Я посмотрел на свои костяшки. Кожа на них лопнула, выступили капельки крови. Тело было слабым, и даже один точный удар отозвался тупой болью в суставах. Но эта боль была отрезвляющей. Она напоминала, что я еще жив, что я здесь и я действую.

— Яви милость, государь, ударь, убей своей рукой, но только не проси о чем не смогу тебе поведать.

Слова Меншикова о «милости» через побои вызвали у меня приступ глухой тошноты. Это рабство, впитанное с молоком матери, эта готовность целовать сапог, который только что выбил тебе зубы — вот что было истинной болезнью этой дворни, куда более страшной, чем любая лихорадка. Но сейчас мне было не до смены менталитета двора. Мне нужно было спасать границы.

— Умрёшь — значит, так тому и быть. Мёртвым ты мне тоже будешь полезен как назидание остальным, — отрезал я, отходя к столу. — Но лучше живи. Живи и грызи эту мерзлую землю, Данилыч.

Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и, стараясь, чтобы рука не дрожала, быстро набросал несколько строк на листе плотной бумаги. Мой мозг лихорадочно выуживал из памяти всё, что я знал об истории освоения Сибири и Дальнего Востока. Нерчинский договор был позорным отступлением, мы потеряли Амур, так и не приобрели выход к океану. В моем времени это назовут «геополитической катастрофой». Сейчас это было просто кровоточащей раной на теле империи.

Но кто понимает это? Очень далеко ведь. А кругозор не такой уж и велик даже у самого опытного русского политика.

— Ваше величество… — Меншиков потряс головой, будто бы хотел все комплектующие под своей черепной коробкой сложить в нужную конструкцию. — Запутался я. Ты говоришь о том, чтобы сдал я все свое богатсво, опосля, кабы назвал всех, с кем воровал… А нынче? Амур? Река?

— Послушай меня внимательно, — я обернулся к нему. — Амур — это не просто река. Это хлеб для всей Сибири. Это путь к великому океану. Ты пойдешь туда не как ссыльный в кандалах, а как мой карающий меч. Соберешь все силы, чтобы встать там. Нужно? Заключишь договор с джунгарами. Нужно? С цинцами. Мне нужен результат.

Я подошел к нему снова, но на этот раз без агрессии. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

— Ты возьмешь с собой лучших инженеров, которых сможешь найти. Ты построишь там не просто остроги, а современные крепости. Артиллерию я тебе дам — ту, что ты сам закупал, самую лучшую. Джунгары? С ними веди тонкую игру. Обещай им союз против цинцев, но не давай им сесть себе на шею. Цинскому императору передай: Россия возвращается к своим берегам. И если они захотят войны — они её получат, но на моих условиях.

Я сделал паузу, вглядываясь в его лицо. Растерянность в глазах Меншикова постепенно сменялась чем-то другим. В нем просыпался старый авантюрист, тот самый «Алексашка», который начинал с продажи пирожков и закончил возведением городов. Масштаб задачи его пугал, но и пьянил. Дать ему Нерчинск — это всё равно что дать голодному волку целое стадо, но привязать волка на очень длинную и прочную цепь.

— Инструкции по сельскому хозяйству и постройке укреплений я дам позже, — продолжил я. — Ты получишь их перед отъездом. А теперь — вон. С глаз моих. Пока я не передумал и не решил, что кол — это всё же более надежный инструмент управления. Ты решаешь, Алексашка. Жизнь? Но отдать наворованное. Смерть?

Меншиков низко поклонился, показав удивительную гибкость и растяжку. На этот раз в его движении было меньше театральности и больше тяжелого осознания реальности. Он пятился к двери, не смея повернуться ко мне спиной.

— Умру за тебя, мин херц. Но исполню волю твою, — обречённо сказал Меньшиков.

Когда дверь за ним захлопнулась, я буквально рухнул в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Суворов! — крикнул я, не узнавая собственного голоса.

Василий вошел мгновенно. Его лицо