Аудит империи - Денис Старый

— Кого заместо себя поставишь? — Я слегка смягчил тон, но добавил в него безапелляционности. — Ибо тебе я приказываю: ступай и выспись. Усталый офицер не может добро службу служить.

Матюшкин на мгновение замер, переваривая приказ.

— Воля ваша, ваше величество, не смею сумневаться в верности любого вашего слова. А у меня есть полное доверие к майору Петру Салтыкову, — наконец произнес он.

— Добро. Вот пусть он мне и привезёт Меньшикова, — бросил я, наблюдая за его реакцией.

— Будет сделано, ваше величество. — Генерал замялся лишь на секунду, а затем, выдержав паузу, добавил: — Осмелюсь вопросить у вас: бумаги на то будут? Злодей Меньшиков ныне в ведомстве Тайной канцелярии, без письменного слова могут возникнуть… затруднения. Ни мне, ни кому иному, его не отдадут.

А он молодец. Растет в моих глазах. Мне нравилось, что он, выказывая полное почтение, должное императору, не превращался в бездумного истукана. Он буквально поедал меня глазами, ловил каждое движение, но в этом взоре не было того безумного блеска, что свойственен фанатикам или маньякам. С последними мне, слава Богу, в этой жизни общаться ещё не доводилось, а вот людей, отравленных разными идеологическими и религиозными фанатизмами, я повидал немало.

С другой же стороны, его прямота подкупала. Иной на его месте мог бы броситься исполнять, а потом биться головой о каменную стену бюрократии, ведь одно моё поручение прямо противоречило другому: я ведь сам приказал никого не пускать к светлейшему князю и до моего особого распоряжения никаких действий с ним не предпринимать.

Я медленно подошёл к массивному письменному столу и тяжело вздохнул. Сейчас должен был произойти еще один «момент истины». Такой небольшой, но все же способный у мыслящего человека вызвать обоснованные сомнения, кто я такой. Пусть даже при этом внешне нисколько не изменился.

Мало кто задумывается, насколько мозг контролирует почерк, формируя каждую закорючку. Моё сознание — это сознание человека из другого века, и оно диктовало руке совсем иные линии. Пришлось совершить над собой почти физическое усилие, провернуть в голове невидимый переключатель, чтобы из аккуратного, почти каллиграфического почерка, которым я гордился в прошлой жизни, перейти на эти пресловутые «царские каракули». Как же коряво писал Петр!

Для себя я решил: буду выправлять почерк постепенно. Резко менять манеру письма нельзя — заподозрят неладное. Но и писать, как курица лапой, мне было физически неприятно. На всякий случай я сознательно допустил в тексте несколько орфографических ошибок. По историческим хроникам я помнил: император никогда не блистал безупречной грамотностью.

Когда я вывел последнюю букву, на бумагу упали сразу две жирные кляксы. Я раздраженно скривился. Пусть кто-нибудь попробует совершить этот прыжок во времени и технологиях: от совершенных шариковых ручек с мягким скольжением — к неподатливому гусиному перу.

Хотя наиболее важные бумаги в будущем я подписывал ручкой-пером, но особенной. Она была золотая — дорогой подарок от фирмы, которую я в свое время вытащил даже не из ямы, а из бездонного финансового ущелья. Я не сделал их миллиардерами, но помог удержаться на плаву и свести концы с концами. Теперь эта ручка казалась артефактом из другой галактики. Желанным таким артефактом. В этом направлении нужно бы чуть подвинуть прогресс.

Я отложил перо и подошёл к столику, где стояла еда. Глупышка Авдотья, видимо, так и не уяснила, что я теперь на строгой диете. Впрочем, я и сам еще не составил ей список того, что мне можно, а чего категорически нельзя. Пока я жил на одном бульоне, только-только перешёл к овсяной каше.

Сегодня подмывало попробовать варёной телятины. А самым разумным сейчас будет гречневая каша с говяжьей печенью. Я чувствовал эту характерную слабость — гемоглобин у меня сейчас явно на дне, как и многие другие показатели. А вот то, что не должно быть высоким, наоборот, наверняка стремится ввысь. Нужно восстанавливать этот изношенный организм, и начинать придется с самого фундамента. Ну и витамины, весь набор продуктов, который я определил себе.

И… кстати, капуста, действительно вытягивала гной. В чем я убедился, когда зашел за ширму и стал менять повязку. До того лишь бросив взгляд на странно ведущую себя Авдотью. Впрочем, чего это странно? Что я вообще могу знать о ней и ее поведении.

Но как же мучительно и тошно ощущать себя немощным, больным стариком в молодом теле, когда еще совсем недавно — там, в другой жизни — ты был воплощением силы. Я помнил каждый свой мускул, помнил то ощущение абсолютного контроля над телом, атлетическую выносливость и энергию, бьющую через край. А теперь? Теперь каждый шаг — победа, каждый вдох — усилие. Удастся ли мне хоть когда-нибудь в этом времени, в этом воплощении, вернуть хотя бы бледную тень той былой формы?

Я перевел взгляд на серебряные блюда, и волна тошноты подкатила к горлу. Холестериновое безумие. — Запоминай, — голос мой прозвучал сухо и резко, — чтобы дважды не повторять. С этого дня мне нельзя жареный хлеб, селёдку и жареное сало. Никакого жира, Авдотья. Забудь.

Я с ужасом смотрел на лоснящиеся куски шпика, плавающие в собственном соку. Для этого организма такая еда была не трапезой, а медленным ядом. Авдотья вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она суетливо, почти лихорадочно принялась хватать тарелки, позвякивая серебром. В её движениях сквозила странная, пугающая поспешность, которая вновь кольнула меня недоумением. При первой нашей встрече эта женщина вела себя иначе — была спокойнее, увереннее. Сейчас же в ней читался скрытый, загнанный внутрь страх.

Она скрылась за дверью, а я, чувствуя, как наваливается свинцовая тяжесть, прилёг на кровать. Самочувствие было паршивым: я бодрствовал слишком долго, выжимая из этого слабого тела последние крохи ресурса. Мозг работал на износ, и отдых был не прихотью, а вопросом выживания.

Разбудил меня негромкий, но отчетливый стук. Дежурный офицер, вошедший в комнату, замер у порога и коротким, рубленым докладом сообщил:

— По воле вашего императорского величества доставили, — сказал он, но замялся, когда стоило сказать, кого именно.

Смутьяна? Вора и злодея? Так может я помиловать решил, соскучился по своей тени. И это, судя по всему, в разумении двора, самое напрашивающееся мое решение. И вот что… Они не так чтобы далеки от истины.

Через десять минут я уже стоял посреди комнаты, вглядываясь в лицо человека, который когда-то держал в руках судьбу империи. Александр Данилович Меншиков стоял передо мной, опустив взгляд на вощеный паркет. Сцена напоминала застывший кадр из исторической драмы: тяжелое молчание, наполненное несказанными словами и ароматом надвигающейся грозы.