Аудит империи - Денис Старый

Никто здесь еще не чувствовал дыхания перемен. Великий промышленный переворот еще не маячил даже призраком на горизонте. Даже Екатерина Великая, чье правление золотым веком впишется в историю позже, не увидит этой тектонической трещины.

Лишь много позже Николай Павлович спохватится, осознав, насколько глубока пропасть, отделяющая нас от прогресса. Но будет поздно. Тень Крымской войны уже легла на эти земли, и я знал страшную правду: ту войну проиграет не доблестный русский солдат в окровавленной шинели, а русский промышленник, застрявший в прошлом веке. Ну и интендат с генералом.

«Шапками закидаем!» — уже готовится через более чем сто лет сказать генерал-лейтенант Василий Кирьяков и проиграть сражение на реке Альме, когда интервенты взяли в осаду Севастополь.

Но сейчас, когда не прошло и трех суток моего пребывания в теле Петра — хотя по внутренним часам я прожил здесь целый год — было слишком рано рубить сплеча. Я чувствовал себя хирургом, у которого из инструментов только тупой нож. Рановато судить о своевременности крепостничества, когда ты только-только начинаешь осознавать масштаб инерции этой огромной страны.

Я руководствовался сухими цифрами, беспристрастными, как смерть. Всего десять лет назад в России начали внедрять косу-литовку — вещь, для человека моего времени примитивную до абсурда, а здесь ставшую технологическим прорывом. И если такая мелочь внедрялась десятилетие, то что говорить о глобальном переустройстве общества?

— Пока всё, Андрей Иванович. Жду тебя после завтра по утру, — я устало махнул рукой, прерывая свои размышления. — Донеси мою волю до всех. Глаз не смыкай: смотри, кто доволен, кто зубами скрипит. Доложишь лично. И всем передай… если воля моя не будет исполнена в срок, мне будет очень херово. А значит, и им — вдвойне. Матюшкина позови ко мне.

Остерман низко раскланялся. В дверях его лицо снова приняло то самое выражение скорбной мины, которое он нацепил с утра. Видимо, на час работы он отвлекся, забыл о потере своих людей, а теперь горе накатывало на него новой волной.

Я хотел было посоветовать ему «накатить» хлебного вина для облегчения души, но вовремя осекся. Остерман не был из тех, кто топит горе в штофе, да и дел было столько, что уходить в крутое русское пике было непозволительной роскошью.

Секретарь вышел. Я посмотрел на прибирающуюся в комнате, Авдотью. Она пришла, по-хозяйски, лишь изобразив книксен, но была не похожа на себя. У них тут явно был какой-то свой график дежурств — сутки через двое, не иначе. Глядя на нее, я невольно вспомнил Грету. Та была куда миловиднее, свежее. Я никогда не считал себя коллекционером женских сердец, но мужская натура брала свое: глазу хотелось отдыхать на красоте, а не на этой вечно понурой безмолвности.

Авдотья двигалась тихой тенью. Она не произносила ни слова, и я молчал, но внимательно, исподлобья наблюдал за каждым ее жестом. Резкая смена моего настроения, которую замечали все вокруг, действовала на челядь угнетающе.

Она приблизилась с подносом, и я, не выдержав этого гнетущего молчания, бросил:

— Я не просил тебя приносить мне еду.

Голос мой прозвучал не зло, почти буднично. Я пытался смягчить тон, но в этом теле даже простая фраза выходила грозной, как приговор. И голос мой изрядно окреп. Да я сам себя боялся. Шучу, конечно, как-то само собой выходило не командовать, не говорить, а поистине повелевать.

— Что это за еда? Я повторять должен? Придумала баба себя такого, что невмочно?

Реакция была мгновенной и пугающей. Женщина вздрогнула всем телом, поднос в ее руках звякнул, а сама она отшатнулась так, словно я только что ударил ее электрическим током. В ее глазах вспыхнул такой животный, неприкрытый ужас, что мне на мгновение стало не по себе от осознания собственной власти.

Да нет же. Не могла она проболтаться. Страх — надежный замок, но золото, подкрепленное страхом, — это уже стальной сейф. Я, конечно, уже распорядился выдать этой женщине за молчание пятьсот рублей. Заслужила. Ну и думал несколько приблизить к себе, чтобы она стала «моими ушами». Ведь знаю, что на кухне слуги могут говорить такое, чего не раскопать даже всем агентам Тайной канцелярии вместе взятыми.

Остерман, со свойственной ему педантичностью, даже отчитался: деньги ею получены, до последней копейки. Для нее это не просто сумма — это целая жизнь, огромный капитал, способный превратить нищую в зажиточную хозяйку. А ведь, казалось бы, что она сделала? Только лишь оказалась в нужном месте в нужное время и не стушевалась.

Но в том-то и фокус: это была ее работа. Не просто дёрнуть за верёвку, а сделать это в строго определённый момент, с тем самым выверенным усилием, чтобы в глазах толпы создать необходимый эффект при моём так называемом «воскрешении». Театральный трюк, стоивший жизни старым устоям и купивший мне право на новую жизнь в этом теле.

— Ваше императорское величество, — тишину комнаты разрезал скрип тяжелой двери и сухой, военный голос.

В помещение вошел генерал-майор Матюшкин. Его я так же ждал и этого человека нужно проверять на возможность возвышения. Послужной список такой у него, особенно за героизм и грамотное управление войсками в Каспийских походах, что если не графа дать, то землями наделить и в звании повысить. Да и не выходило у меня из головы то знание, что он в иной реальности привлек к себе внимание истинной скорбью по моей смерти.

Я оторвался от своих мыслей и посмотрел на него.

— Справно ли караулы ведутся во дворце? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал по-царски властно, но без лишней агрессии. — Не утомился ли ты, Михаил Афанасьевич? Спал ли этой ночью?

— Никак нет, ваше величество, не утомился и не спал, — браво отрапортовал генерал-майор, вытянувшись в струну.

Я невольно прищурился. В его словах была солдатская удаль, но внешность врала безбожно. Глаза Матюшкина покраснели, веки отяжелели, а в самом взгляде читалась такая усталость, словно он самолично, без передышки, всю ночь разгружал баржи с цементом где-нибудь на невской набережной. И хоть мой нынешний начальник стражи и пытался казаться лихим, готовым на немедленные свершения, выглядел он неправильно.

В моем понимании, «неправильно» — это когда охрана на пределе. Уставший боец — это брешь в броне. И уж тем более в деле охраны Первого лица.

Теряется бдительность, притупляется реакция, исчезает та самая усидчивость, которая отличает живого стража от декорации. Так что мой вопрос об отдыхе не был блажью или внезапным приступом человеколюбия. Хотя, признаться, к этому суровому генералу я начинал испытывать нечто, похожее на благодарность. И даже, как