Аудит империи - Денис Старый

— Нужно Александра Даниловича выручать… — вдруг прохрипел в повисшей тишине осипший голос поручика Антона Ивановича Манджарова.

Только что в зале стоял гул голосов и звон металлических кубков, но после этих слов установилась звенящая, зловещая тишина. Манджаров, бледный, с расстегнутым воротом рубахи, просто озвучил мысль, которая ядовитым облаком висела в спертом воздухе. То ли он был пьянее остальных, то ли просто оказался самым отчаянным, понимая, что взял от Меньшикова слишком много серебра, чтобы Государь оставил его в живых.

— Мы птенцы Петра! — взвился с места молодой подпоручик Павел Воронцов. Он с такой силой ударил своим медным кубком о дубовый стол, что рубиновое вино брызнуло на измазанную скатерть, словно кровь. Глаза юноши горели яростью. — Скотина! Ты измену Государю предлагаешь⁈

Манджаров тут же вскинулся, опрокинув тяжелый стул. Его рука хищно метнулась к поясу и недвусмысленно легла на эфес шпаги.

— Заткнись, щенок! — прорычал поручик, обнажая клинок на ладонь. — Петр при смерти! Нам глаза отводят! Если светлейшего в застенок бросят, завтра нас всех поодиночке Ушаков на дыбу утащит! Сказывали, что это он подставил всех. Он — зло. Светлейший в Полтавской битве решил… Он за отца был. Кто со мной, братцы⁈ Кто выручать Светлейшего?

— Не позволю! Сие супротив самого императора! — возражал поручик Воронцов.

Рядом с ним уже были некоторые офицеры. Причем цвет мундира не имел значения. А ведь семеновцы часто спорили с преображенцами.

— Государь всегда со Светлейшим. Не быть такого, что супротив его пойдет. Сам князь сказывал о том, — продолжал Манджаров.

Но даже он, даже в изрядном подпитье не решался сказать, что императора подменили, или в него бесы вселились. Вот только это и без слов понимали те, кто выступал на стороне Манджарова.

Зал раскололся надвое. С лязгом стали вылетать из ножен шпаги. Половина офицеров, те, у кого карманы оттягивало меньшиковское серебро, качнулась к Манджарову. Другие, верные присяге или просто напуганные до смерти воскрешением царя, сплотились вокруг молодого Воронцова. Воздух заискрил. Еще секунда — и зеленое сукно мундиров окрасится красным. Гвардия собиралась резать гвардию.

Двойные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены с пушечным грохотом.

— Шпаги в ножны! — Голос ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома.

На пороге, в сопровождении десятка гренадеров с примкнутыми штыками, стоял секунд-майор Степан Салтыков — один из тех шести, что только что вышли из спальни Императора. Следом за ним в залу шагнул его товарищ, секунд-майор Алексей Мещерский. Их лица были бледными, но в глазах горела абсолютно непреклонная, холодная решимость людей, получивших приказ от самого Бога.

— Господа, я призываю вас к порядку! — процедил Салтыков, чеканя шаг. Он вошел прямо в центр зала, не обращая внимания на обнаженные клинки, направленные друг на друга.

— Майор! — крикнул Манджаров, не опуская шпаги. — Светлейшего арестовали! Нужно поднимать полки…

Салтыков даже не замедлил шага. Подойдя к Манджарову вплотную, он неуловимым, отработанным движением ударил тяжелой рукоятью плети поручику по запястью. Манджаров взвыл, шпага со звоном покатилась по половицам. В ту же секунду два гренадера заломили бунтовщику руки за спину.

— Светлейший вор арестован по личному приказу Государя Императора, — чеканя каждое слово, произнес Салтыков. В мертвой тишине его голос резонировал, как колокол. — Император жив, в твердом уме и гневен зело.

Салтыков обернулся к Мещерскому, и тот бросил на залитый вином стол два тяжелых, звенящих холщовых мешка. Мещерский развязал тесемки, и на стол водопадом хлынуло серебро.

— Серебро, что раздавал вам сегодня Меньшиков на площади, — это украденная им полковая казна, — громко, так, чтобы слышал каждый, объявил Салтыков, в точности повторяя слова Петра. — Это ваши деньги. Деньги за недопоставленное сукно и порох. Государь изъял их у казнокрада и возвращает вам.

Салтыков обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. Тех, кто еще держался за эфесы, словно ветром сдуло — руки опустились, шпаги скользнули обратно в ножны.

— А теперь слушайте приказ Государя, — Салтыков выпрямился, и в этот момент в его фигуре проступила пугающая тень самого Петра. — Выступаем немедля. Патрули на каждый проспект, на каждый мост. Город взять под караул. Услышу хоть каплю сомнения или перешептывания — отправлю в Сибирь. В город призваны полки, Ладожский, Новгородский, иные. Так что… не хотите, кабы они гвардией названы были? Служите справно!

Майор сделал паузу и усмехнулся той самой жестокой усмешкой, которой наградил их четверть часа назад царь:

— Или, может, кто-то из вас думает, что на гвардию нет управы? Государь велел передать: кто нынче ослушается, завтра проснется офицером армейского пехотного полка. И никаких гвардейских привилеев. Все уяснили⁈

— Виват Государю Императору! — первым пришел в себя подпоручик Воронцов, вытягиваясь во фрунт.

— Виват! — нестройно, но с явным облегчением грянули остальные офицеры. Раскол был преодолен. Страх перед царским гневом и перспективой потерять гвардейские привилегии оказался сильнее любой жадности.

— Воронцов! — рявкнул Салтыков. — Берешь десяток и отводишь господина Манджарова в Тайную канцелярию. Передашь лично генералу Ушакову. Остальным — строить роты! Время пошло.

Гвардейская машина, скрипнув шестеренками и сбросив с себя пьяный дурман, наконец-то начала работать так, как ей и было предписано — безжалостно и точно.

Глава 11

Петербург.

29 января 1725 года, 18 часов 10 минут

Вопросов было море, и каждый второй — расстрельный, но один, самый шкурный, бил наотмашь, лишая сна и покоя. Мое здоровье. В прошлой жизни я привык, что любая инфекция сдается под натиском курса антибиотиков за пару сотен рублей. Здесь же я был заперт в теле титана, которое гнило изнутри, и медицина восемнадцатого века могла предложить мне разве что молитву да кровопускание. Так себе спасение. Вот только подобные мысли даже мне, императору не стоит говорить вслух.

Оставаться «овощем»? Стать живым памятником самому себе, пока свищи и воспаление дожирают плоть? Нет, такая перспектива меня не прельщала.

В голову лезли идеи, которые любому здешнему лекарю показались бы безумством, а человеку из будущего — жестом отчаяния. Плесень. Обычная зеленая дрянь на корке ржаного хлеба. Я помнил из школьного курса, что пенициллин выжали из грибков, но как соблюсти технологию в условиях заиндевевшего Петербурга 1725 года?

А никак! Синтеза не получится.

«Буду тупо экспериментировать», — решил я. Когда на кону стоит не просто жизнь, а способность быть мужчиной и самодержцем, брезгливость отправляется в топку.

Я отдал распоряжение разыскать самый черствый, заплесневелый хлеб. Слуги косились со страхом, шептались по углам — государь, мол, совсем умом тронулся, скверну