Аудит империи - Денис Старый

В моей практике кризис-менеджмента кадровый вопрос всегда был самым болезненным. Математика — жестокая сука, она не знает морали. Если твой финансовый директор — законченный мерзавец, который крадет скрепки и спит с секретаршами, но при этом филигранно выводит компанию из-под налоговой проверки и знает, где зарыты все «собаки» конкурентов — ты его не уволишь. По крайней мере, пока не вырастишь замену.

Об этом я думал, и не только сейчас. Круто взялся… Это как пилить большой сук, на котором сидишь. Понятно, что он гнилой и даже неумолимо становится трухлявым. Но пока ветка держит вес неразумного лесоруба. И ее нужно отпилить, спасая все остальное дерево, но только лишь когда переберешься на другую, прочную опору.

С кем я останусь, если сейчас начну рубить головы старой элите? Если отправлю на плаху всех «птенцов гнезда Петрова» за их воровство и предательства? Я останусь один в пустом дворце, а империя развалится на лоскуты прежде, чем чернила на указах высохнут.

— Ушаков мне нужен, — наконец произнес я, глядя в окно на серый петербургский рассвет. — Он тоже всегда действует тихой сапой, как и ты…

— Государь, я ничего не говорил о нем, — сказал Остерман.

Я резко повернулся и впился взглядом в глаза Остермана. Тот не отвел взора, лишь вытянулся во фрунт. Он и сам прежде всего подозревал Ушакова. И, как я понял по реакции, жаждал мести.

— Собери мне на него всё, что только можно. Оформи на бумагах. Факты, связи, счета, расписки, если найдешь. И вот что, Андрей Иванович… если не хочешь, чтобы твой язык украсил стену Петропавловки — держи рот на замке. Об этом разговоре — ни звука. Никому, — жестко говорил я.

— И забудь, Андрей Иванович, — отрезал я, чувствуя, как внутри разливается холодная уверенность. — Времена, когда меня нужно было «прижимать к груди» Катьки, дабы я не входил в Гнев, закончились. Теперь я сам буду решать, когда мне падать, а когда — подниматься. Работай! Уйди и призови мне служанку. После я позову тебя новые указы писать. Еще раз за кого просить станешь… потом за тебя просить будут.

Когда дверь за ним закрылась, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. «Бывшая супруга». Екатерина. Марта Скавронская. Женщина, которая еще вчера должна была взойти на престол в ходе первого из череды дворцовых переворотов. Ну уж нет. В этом аудите будет только один генеральный директор. И его имя — Петр. Единственный и Великий. Величие только желательно подтвердить. И чтобы ни у кого из историков в будущем не было шансов доказать обратное.

— Ваше величество, — в мои покои вошли сразу трое служанок.

— Остерман! Отчего Авдотью не призвал?

Бывший у входных дверях, Андрей Иванович пробормотал что-то не внятное, про то, что знать не знает, кто такая Авдотья. Ну и что-то еще.

— Все, заходи! Готов я к работе, — сказал я, успев одеться за время отсутствия Остермана. — Катьку из дворца никуда не выпускать!

«Мало ли… вдруг не справлюсь с собой», — мысленно подумал я. — «Пусть тогда успокоит.»

Память реципиента тут же накидала мне немало ярких образов, когда подобное случалось. Да и знания из истории подсказывали практически то же самое. Не врали историки, когда говорили, что Екатерина Алексеевна, та самая жёнушка, которая искренне считает, что я выпил у неё галлоны крови, — она и была способна успокоить меня при любом кризисе.

Катька словно бы убаюкивала меня своим голосом. А её огромная грудь становилась мягкой подушкой, я засыпал. И пробуждался совсем другим человеком — спокойным, уравновешенным, способным принимать взвешенные решения.

Ну а Меньшиков был из тех, кто не боялся моего гнева, кто привык получать по своей мордасе, когда у меня начинался приступ, но который умел хотя бы оградить меня от серьёзнейших преступлений. Ведь в таком состоянии я мог убить…

— Как видишь, я справился, — сказал я, а потом недвусмысленно посмотрел на стоящий неподалёку стол, о который я ударил головой Остермана, носить за которым ему придётся этой же головой работать. — А нынче нам нужно собрать все сведения об империи.

Остерман кивнул с предельно серьезным видом. В этот момент мы были с ним одной крови — два бюрократа, планирующие сложную партию против невидимого противника. Но затем он замялся, его взгляд стал просящим, почти испуганным.

— Говори уже, что хотел, — разрешил я, возвращаясь к кровати. — Ты же не только с вестями плохими, или без просьб? Да и не токмо дабы Ушакова изучать. Чай такое положение думал для себя использовать?

А как же! Император по-любому должен был оценить, что Остерман лишился своих людей. Появится чувство признательности. Ну и можно просить, что хочешь. И подобный подход никак не исключает того, что он действительно скорбел по своим людям.

Боль внизу живота снова начала пульсировать, напоминая, что я всё еще смертен и очень болен. Когда уже это закончится? Жить в постоянном ожидании всплеска боли.

— Ваше величество… — секретарь понизил голос до шепота. — А ведь я, грешным делом, уже хотел посылать за Екатериной Алексеевной. Вы же… вы ведь оставались в гневе, уж простите. Думал, сей час падучая накроет, и вы в беспамятство уйдете. И тогда, сами знаете, только светлейший князь Меньшиков да супруга ваша… простите, бывшая супруга, могли вас в чувства привести. Только они умели голову вашу к груди прижать и бурю унять. Посему и хотел я просить возвернуть Екатерину Алексеевну, кабы успокаивала вас.

Остерман сказал и зажмурился, ожидая нового приступа гнева и бывший готовым прочувствовать новый удар.

Я замер, расправляя одеяло. Вот оно. Главное отличие. Остерман привык, что Петр — это стихия, которой нужны «укротители». А я только что доказал, что укротитель теперь сидит внутри этой стихии сам. Тогда и сильно падает важность и полезность что Меншикова, да и Екатерины вместе с ним.

А из головы у меня не выходили мысли об Александре Даниловиче Меньшикове. Вот сука же он! И эта абсолютно нерациональная привязанность императора к такому проходимцу, с одной стороны, вызывала у меня недоумение, но всё же я находил доводы, почему это было именно так.

В моей прошлой жизни такие «эффективные менеджеры» обычно заканчивали в СИЗО или на Кипре с обнуленными счетами. Почему Петр его терпел? Почему вешал Гагарина за копейки, а Меньшикову прощал миллионы? Ответ был прост и страшен: личная преданность в условиях тотального дефицита кадров. Но я — не Петр. Для меня лояльность без прозрачности — это просто отложенный убыток.

Вот потому, что Александр Данилович был все