Аудит империи - Денис Старый

Первый канал — вирусный маркетинг. Слухи. Я уже запустил их через верных служанок и того же Ушакова. Сплетни о том, что «Государь восстал одром, грозен зело и воров насквозь видит», разлетались по Петербургу быстрее лесного пожара.

Второй канал — официальный рупор. Государственная пресса. Благо, инструмент для этого у меня был: газета «Санкт-Петербургские ведомости». Правда, сонная редакция газеты, привыкшая перепечатывать европейские новости о погоде и урожае брюквы, еще даже не догадывалась, что с завтрашнего утра их уютный мир рухнет.

Они еще не знали, что такое настоящая государственная пропаганда. Что ж, придется преподать им первый урок. Завтра Петербург проснется в новой информационной реальности.

А вот со второй дочкой пообщаться пришлось как-то холодно, отстраненно. Когда тяжелые дубовые двери тихо отворились и в покои неслышным шагом вошла Анна Петровна, я поймал себя на странном внутреннем противоречии. Нет, память тела подсказывала, что Петр её искренне любил, но почему-то воспитывал в глухой, удушающей строгости, требуя крайней порядочности и послушания. Он словно выстраивал вокруг неё глухую стену замшелого Домостроя, что категорически противоречило его же собственным, насаждаемым огнем и мечом веяниям в области эмансипации женщин.

Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза, затянутая в строгое платье. И всё равно, сквозь ледяную корку отчуждения, в груди шевельнулась какая-то щемящая теплота. В своей спокойной, сдержанной красоте она не была шаловливой, не приносила отцу никаких хлопот и неудобств. Но человеческая природа парадоксальна: как известно, именно блудных, непутевых сыновей любят больше. Так же выходило и с дочерьми. Тех, которые чудят, не подчиняются правилам, искрят эмоциями — таких сущих ангелочков во плоти, как Елизавета — вот таких любят до беспамятства.

— Дочь…

— Батюшка, — склонив голову сказала Анна.

Я сделал два тяжелых шага навстречу. Они дались мне не без труда. Сапоги гулко ударили по наборному дубовому паркету. Остановившись вплотную, я протянул руку и мягко, но настойчиво приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

В ее темных, глубоких, по-настоящему петровских глазах мелькнуло смятение. Она привыкла к дистанции. Привыкла к тому, что государь-батька всегда где-то далеко: строит корабли, рубит головы, пишет законы или гневается.

— Оставь политесы, Анюта, — тихо произнес я, вглядываясь в ее тонкие, умные черты лица. — Что читаешь нынче? Всё французские романы или что потяжелее?

— Лейбница, батюшка… И записки по механике, что вы привезли, — чуть слышно ответила она. Губы ее дрогнули, но взгляд она не отвела.

Господи. Какая же она умница. И какую беспросветную, короткую судьбу уготовила ей реальная история. Выдать замуж за тщеславного голштинского герцога, отправить в продуваемый всеми ветрами Киль, чтобы она тосковала по родине и угасла там в двадцать лет от родильной горячки, произведя на свет будущего полоумного Петра III?

Ну уж нет. Пока я нахожусь в этом теле и правлю этой империей, такому не бывать.

Я вдруг усмехнулся и неожиданно для нее — да и для самого себя — шагнул еще ближе и крепко обнял.

Анна замерла. Оцепенела, словно птица, пойманная в силки. Жесткое сукно моего камзола царапнуло ее нежную щеку. Несколько долгих секунд она стояла, вытянувшись по стойке смирно, а затем вдруг робко, неуверенно подняла руки и обхватила меня в ответ. Ледяная корка дала трещину.

— Слушай меня внимательно, дочь, — проговорил я, глядя поверх ее аккуратно уложенных волос в высокое, заиндевевшее окно дворца. — Я знаю, что редко бываю ласков. Всё дела, суета, империя эта треклятая тянет жилы… Но ты должна знать одно.

Я отстранился, положив тяжелые ладони ей на хрупкие плечи, и заглянул прямо в расширившиеся от удивления глаза.

— Если не желаешь, то можешь за голштинца того не выходить. Твое счастье мне дороже. А мы и так Голштинию в кулаке держать станем. Ведаю я, — а я действительно это знал. — Что к Петру, внуку моему ты прикипела. Так и возьми над ним воспитание. Стань матерью ему. А голштинец… Пущай в России живет, коли что.

В ее глазах блеснули слезы. Для восемнадцатого века это были слова немыслимые, почти еретические. Дочь монарха — это высший сорт дипломатической валюты, инструмент большой игры. А тут — такие речи.

— Батюшка… Вы в своем уме ли? То есть… простите, государь, я не то хотела сказать… — она испуганно запнулась, прижав тонкие пальцы к губам, пораженная собственной дерзостью.

Я рассмеялся. Искренне, раскатисто, так, что звякнули подвески на канделябрах.

— В своем, Анюта. В кои-то веки — абсолютно в своем. А теперь ступай. И скажи своим учителям, чтобы добавили тебе в расписание политэкономию и географию. Моей Империи нужны не только послушные принцессы, но и умные советницы.

Она плавно присела в глубоком, безупречном реверансе. Но когда Анна подняла голову, на ее губах играла совершенно иная улыбка — живая, теплая и полная безграничной преданности.

Я коротко кивнул Анне, отпуская её, и стал собираться с духом. Пора было полноценно выходить к людям.

* * *

Петербург

29 января, 8 часов 20 минут

Гвардейские офицеры пили. Вернее, они пытались опохмелиться в полутемной, пропахшей кислым вином и табачным дымом зале полковой канцелярии, но делали это так неумело и нервно, что процесс стремительно перерастал в новую пьянку — еще более беспробудную и мрачную, чем накануне.

Именно что мрачную. Гвардия была растеряна. Буквально сегодня утром, стоя на плацу и слушая щедрые посулы светлейшего князя Меньшикова, эти люди в зеленых и синих мундирах чувствовали себя истинной властью. Они мнили, что преторианцы, янычары, те, кто решает судьбу престола огромной Империи.

Ведь кто они при Петре? Элита военная, но именно что военная, а нисколько не политическая. Не решает кому сидеть на троне. Власть опьяняет. Однажды поверив, что от тебя зависят судьбы, сложно после отказаться от такого тянущего за собой шлейф из пороков, чувства.

А еще деньги… Многие уже мысленно распределяли между собой поместья, золотые табакерки и новые чины, которые неминуемо должны были посыпаться на них, как из рога изобилия, едва Екатерина наденет корону. Бывшая никем, но ставшая императрицей Всероссийской должна понимать, что ее власть иллюзорна и нужно задобрить всех и каждого, кто добыл трон.

От власти, как правило не отказываются, если только ты уже ощутил ее сладкий, дурманящий аромат. Когда ты понял, что можно не быть безмолвным винтиком военной машины, слепо подчиняющимся приказам жесткого Государя, а можно самому стать вершителем судеб, лишь издали наблюдая за тем, кто именно будет греть трон.

А теперь этот карточный