Аудит империи - Денис Старый

Но хотя бы на первых порах, пока я не возьму под абсолютный контроль службу безопасности, пока не уверюсь, что вокруг меня верные люди, ну и сам пока не стану хотя бы нормально двигаться, я намеревался кочевать каждые двое суток. Так себе, конечно, защита от бесшумных ночных гостей с тонким стилетом или склянкой мышьяка, но сидеть на месте означало стать удобной мишенью. Безопасность и здоровье — мой главный актив на сегодня, который нужно еще раздобыть, а после и сберечь.

Днем я не выходил к публике, но ближе к полуночи устроил своеобразную презентацию. Приказал приоткрыть тяжелые дубовые двери новой опочивальни и пустить в коридор высших сановников.

Это походило на сюрреалистический театр теней. Вельможи в тяжелых, расшитых золотом камзолах и напудренных париках гуськом проходили мимо дверей. Словно советские граждане в Мавзолей, они заглядывали внутрь, ожидая увидеть забальзамированную мумию уходящей эпохи. Но вместо умирающего монарха их встречал мой прямой, немигающий взгляд из полумрака. Я сидел в кресле, живой, жесткий, и смотрел, как они бледнеют, сглатывают и торопливо уступают место следующим. Этот визуальный террор работал лучше любых указов.

Ровно сутки. Сутки, как я заперт в этом грузном, больном теле. Подводить баланс еще рано, но одно я понял четко: мне чертовски повезло с местным восприятием времени. Оно здесь текло как густой, холодный кисель.

От принятия управленческого решения до его физической реализации мог пройти день, а то и два. Никаких мессенджеров, никаких мгновенных переводов. На метафизическом уровне я чувствовал это вязкое сопротивление среды. Мой предшественник, великий и ужасный Петр, по меркам моего родного XXI века был всего лишь неспешным жителем современного Петербурга. Он и близко не был москвичом с его бешеным, рваным ритмом, где «время — деньги», где нужно бежать со всех ног, просто чтобы оставаться на месте, и выгрызать каждую минуту, чтобы выжить в корпоративной мясорубке.

Здесь же у меня было время подумать. Но расслабляться я не имел права. Медицинский кризис мы худно-бедно купировали, а вот с кадровым был полный провал.

— Докладывай! — хлестнул я голосом.

Молодой денщик, Александр Бутурлин, вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом.

Прямо сейчас в моих глазах у него истекал испытательный срок. У этого смазливого офицера был последний шанс доказать свою полезность. Пока что все мои поручения он выполнял ни шатко ни валко. Да, много наваливал, не давал и присесть, но иначе я и не буду работать. Привык я к постоянному цейтноту. И от этой привычки избавляться не намерен.

Потому и люди рядом со мной должны под стать подобраться. Тот же денщик… да он шустрее своего господина обязан быть, предугадывать желания. А мне попался какой-то увалень сонный. Но ладно, может и вправду спать хочет. У меня день с ночью поменялись, потому главная работа пришлась по глубокую ночь.

Стоя передо мной, Бутурлин напоминал мелкого, бестолкового зверька, которого внезапно заперли в тесной клетке: он метался из угла в угол, бился носом о железные прутья и совершенно не понимал, что от него требуется.

— Прибыли господа офицеры, мин херц… — Бутурлин закатил глаза к потолку, словно пытаясь извлечь из памяти сложнейшую математическую формулу. На его лбу выступила испарина.

— Дальше что? — ледяным тоном процедил я. — Офицеров пригласить после разговора с тобой. Это я помню. Дальше что по моему поручению?

А дальше была звенящая пустота. Мой приказ — собрать разведданные, послушать, о чем шепчутся в кулуарах дворца, оценить настроения челяди и караулов — он провалил с треском. Ну не Ушакова же об этом просить, или Остермана? Матюшкин другим занят, его и вовсе отвлекать нельзя ни от чего, кроме как от формирования отрядом императорской охраны.

Глядя на растерянное лицо своего денщика, я искренне не понимал, зачем Петр вообще держал этого идиота при себе. Внезапно в голове словно щелкнул тумблер: загрузился «файл» из памяти прежнего владельца тела. Посыпались обрывки воспоминаний, густо окрашенные чужими эмоциями.

Ах, вот оно что. Бутурлин был незаменим в поручениях… иного свойства. «Эвент-менеджер» государя. Он был тем самым лихим малым, который даже в разгар болезни императора умудрялся таскать ему в баню румяных, смешливых девок или вовремя подносить кубок с ледяной водкой. Первоклассный сутенер и собутыльник. Но как государственный деятель, как безопасник, этот красавчик стоил меньше, чем грязь на моих сапогах.

Он мог больше других наравне с Петром пить! Сомнительное качество, но, судя по всему, ценилось моим реципиентом.

— Зови офицеров, — устало, но твердо скомандовал я. Убирать Бутурлина прямо сейчас нерационально — это вызовет лишние вопросы. Для начала нужно найти ему замену в моем новом «отделе кадров».

— Ваше Величество… — Бутурлин замялся, нервно теребя кружева на манжетах. — Отчего же вы не принимаете Елизавету Петровну? Могу ли я ходатайствовать…

— Ты бы так мои поручения исполнял, как ходатайствуешь. Или ты на Лизиту глаз положил? — оборвал я его, сверля тяжелым взглядом. Но секунду подумав, кивнул: — Хорошо. Пусть Лиза зайдет. Но сразу предупреди ее: никаких слез. Встречи у меня сегодня крайне серьезные.

Бутурлин с поклоном выскользнул за дверь, а я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Нет, не потому, что уже понял, что да — пытается крутить он роман с дочкой моей любимой. А потому, что дочь моя, любимая… и сейчас войдет.

Признаться честно, я чертовски боялся этой встречи. Одно дело — ломать через колено вороватых министров, и совсем другое — смотреть в глаза тем, кто знал Петра-человека. Елизавета, его любимая Лизетка, его гордость, моя Полтава.

Она знала его настоящим. Отец открывался ей так, как не открывался никому в этой империи: показывал свое лицо, свои страхи, свою человеческую слабость. И если кто-то и мог заметить, что в глазах ее отца теперь смотрит на мир чужой, холодный и расчетливый разум — то это была она.

Почему я назвал ее «Полтавой»? Я и сам не сразу понял, откуда это слово всплыло в сознании при мысли о Елизавете. Пришлось порыться в чужой памяти, как в архиве. Точно. Декабрь 1709 года. День, когда Петр триумфально въезжал в Москву после разгрома шведов. Именно тогда ему донесли о рождении дочери. Грандиозная виктория и появление на свет этого золотоволосого чуда навсегда слились в голове старого императора в единый триумф.

Двери распахнулись.

— Papá! — во французский манер, с изящным ударением на последний слог, выдохнула влетевшая в комнату красавица.

Волна сладких, тяжелых французских духов ударила мне в нос. Елизавета бросилась на колени у кровати, порывисто обхватила мои ноги и прижалась к ним