Аудит империи - Денис Старый

был трупом. — Я принес серебряный катетер. Трубку, о которой говаривали вы мне ранее. Ювелиры быстро отлили, нет так сложности великой. Но боюсь… канал воспален и перекрыт наглухо. Я не смогу его ввести. Это убьет вас от боли…

Я почувствовал, как низ живота стягивает стальным обручем. Вода начала свою работу. Время пошло на минуты.

— Забудь про катетер, — процедил я, отбрасывая одеяло и обнажая живот. — Ушаков! Дай ему свой кинжал.

Начальник тайной канцелярии нахмурился, но молча вытащил из ножен узкий, острый как бритва кинжал и протянул медику. Блюментрост отшатнулся, словно ему предложили взять в руки ядовитую змею.

— Ваше Величество… я не понимаю…

— Слушай меня внимательно, коновал, — я схватил Блюментроста за расшитый воротник камзола и притянул к себе, дыша ему в лицо. — Канал забит. Если ты полезешь туда трубкой, ты порвешь мне мясо, и я сгнию. Ты сделаешь прокол. Прямо здесь.

Я ткнул пальцем в напряженный, вздувшийся низ своего живота, чуть выше лобковой кости.

— Троакаром. Или кинжалом. Пробьешь кожу, мышцу и войдешь прямо в пузырь. А потом вставишь туда полую трубку.

Глаза лекаря полезли на лоб. Для медицины восемнадцатого века то, что я предлагал (надлобковая цистостомия), было варварством и почти гарантированным сепсисом. Но с моим знанием антисептики у меня был хотя бы призрачный шанс. А без прокола — стопроцентная смерть до рассвета. Нужно стабильно выводить жидкость. И начинать лечить, хотя бы сильнейшее раздражение и гнойники убрать с непосредственного мужского места.

— Государь! Сие невозможно! Вы истечете кровью! Туда попадет миазма!

— Если ты этого не сделаешь, Ушаков снимет с тебя кожу живьем, — спокойно ответил я, отпуская его воротник. — Андрей Иванович, сделаешь это. Ну а коли не случится, да и помру, то не трогать Блюментроста. На то моя воля.

— Сделаю, Ваше Величество, — мрачно кивнул Ушаков, кладя тяжелую руку на плечо трясущегося Блюментроста.

— Неси спиритус. Много спиритуса. И чистейшие льняные ткани, прокипяти их, — скомандовал я медику. — Кинжал и трубку прокали на огне и залей спиртом. Руки вымой так, чтобы кожа слезала. Живо!

Пока Блюментрост, спотыкаясь, метался по спальне, организуя импровизированную операционную, я посмотрел на Ушакова.

— Данилыч сопротивлялся? Бунта нет? — кивнул я на синяк на лице генерала.

— Не то слово, Ваше Величество, сопротивлялси, — Ушаков криво усмехнулся. — Как зверь рычал. Половину гвардии грозился перевешать. Пришлось… приложить светлейшего рукоятью пистолета. Сидит в каземате, в кандалах. Государыня Екатерина Алексеевна заперта в своих покоях под караулом преображенцев. Никто к ней не войдет и не выйдет.

— Хорошо. Слухи пошли? Что говорят? — спрашивал я.

Хоть в чем-то нужно было забыться и не думать, какая опасная операция предстоит мне.

— Во дворце паника, государь. Птенцы гнезда вашего мечутся. Толстой, Ягужинский… Никто не понимает, что произошло. Выстрел слышали все.

— Толстой? Я же приказал арестовать его!

— Уехал, он ваше величество. Людей послал, кабы изловили. Но мало у меня людей. Дворец оборонять нужно, — оправдывался Ушаков. — А куда уехал, не ведаю.

— Догнать и к ногам моим избитым, но живым бросить, — потребовал я. — Пусть боятся. Страх освежает память. До утра никого во дворец не пускать и не выпускать. Усилишь караулы. Завтра… завтра мы перетряхнем эту империю.

Тем временем, на подкашивающихся ногах, Блюментрост подошел к кровати. В одной руке он держал сверкающий, пахнущий жгучим спиртом троакар с серебряной трубкой, в другой — склянку с какой-то мутной жидкостью.

— Опийная настойка, Ваше Величество. Выпейте. Это будет невыносимо.

Я выпил горечь залпом. Терпеть-то можно. Но какое оно сердце у меня, я не знал. Мало ли, решит остановится от боли.

— Ушаков. Держи мне ноги и руки. Навались всем весом. Если я дернусь во время прокола — лекарь промахнется, и я труп.

Генерал-аншеф молча кивнул, навалился на меня, прижимая к кровати своей огромной массой. Опий еще не подействовал, но ждать было нельзя — давление внизу живота стало критическим.

— Бей, Блюментрост, сучий ты выродок! Не трусись! — выдохнул я, впиваясь зубами в свернутое кожаное полотенце, которое мне сунули в рот. — Прямо по центру бей.

Лекарь занес инструмент. Я увидел, как блеснуло лезвие в свете свечей. А потом мир взорвался болью.

Это было не просто больно — это было так, словно мне в живот забили раскаленный железный кол кувалдой. Я выгнулся дугой, издав сквозь кожаный кляп глухой, животный рык. Ушаков навалился сильнее, едва не ломая мне ребра, удерживая на месте.

Хрустнула пробитая плотная фасция. Лезвие вошло внутрь.

Боль вспыхнула с новой силой, и в ту же секунду наступило невероятное, божественное облегчение. Давление, грозившее разорвать меня изнутри, мгновенно спало. Я услышал, как в подставленный медный таз с плеском ударила жидкость.

Я выплюнул полотенце, судорожно хватая ртом воздух. Перед глазами плясали черные точки, по лицу градом катился холодный пот.

— Трубку… закрепи трубку, — прошептал я, проваливаясь в спасительную, ватную пелену опия.

— Всё сделано, государь, всё сделано, — суетился лекарь, накладывая тугую повязку. — Чудо… Вы будете жить.

Я лежал на залитых кровью и потом простынях, глядя в высокий темный потолок Зимнего дворца. Боль пульсировала ровным фоном, но смерть, стоявшая за правым плечом последние сутки, отступила.

Я пережил выстрел. Я пережил медицину восемнадцатого века.

Теперь оставалось самое легкое — выжить в серпентарии русской аристократии и не дать империи, которую реальный Петр строил на костях, рухнуть в пропасть.

— Все! — прислушавшись к своему самочувствию, сказал я. — Зовите теперь Остермана. Работать нужно. И когда придут гвардейские офицеры?

Мои вопросы повергли Ушакова в шок. Только что я, казалось, мог умереть, да так оно и было. А теперь… Но пусть привыкают, что я и таким, немощным, буду работать мощно. Раз ярмо на шею себе повесил в виде тяжеленной Российской империи, то тянуть мне его с честью, или никак.

— Ваше императорское величество… но вы как же… — пробормотал Ушаков.

Мне показалось, что он смотрит на меня, как на небожителя. Это, между тем, придавало мотивации и терпения. Как я? Да хреново. Боль есть, но разум мой она не способна помутить. Так что нормально все. Пусть видят, что я сильный и принципиальный. Себе спуску не даю, так разве же стану проявлять слабину с ними, с чертями этими хитропузыми?

Вошел Остерман. С вытаращиными глазами он посмотрел на Ушакова, на меня, на кровь, что была на полотенце в руках Блюментроста, которого между тем трусило до сих пор.

— Пиши, немец! — потребовал я от Андрея Ивановича Остермана. — Первое… Всем полкам и всем придворным повторить присягу и клясться в верности Престола Российского…

Заскрипело перо. Перезагрузка проекта «Российская империя» началась. Россия