Аудит империи - Денис Старый

Да и профессиональное, аудиторское, не дало бы мне дышать спокойно, не зная, а только предполагая, какие богатства, во сколько годовых бюджетов, скоплены Меншиковым и не только им.

— Сразумел, значит, ты, Ушаков… — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он резал, как стекло. — А кто гвардейцам золотишко сыпал, Андрей Иванович? Кто караулы так расставил, что в мою опочивальню человек с пистолетом вошел, как к себе домой?

Ушаков не дрогнул, лишь чуть сильнее сжал пудовые кулаки по швам.

— Виноват, государь. Недоглядел. Готов понести…

— Понял ты, скотина… Да живым я был, поспешили объявить. А зачем прикинулся мертвяком? Так чтобы понять, кто курва удная, кто потрох сученый, — сказал я, отмечая, какие обзывательства из меня прут. — Кабы я возжелал снести тебе голову, ты бы уже висел на дыбе рядом с Алексашкой. Ты разумный, Ушаков. Так и служи мне.

«Временно», — для успокоения своей совести подумал я.

Я сделал паузу, перевел взгляд на замершего в углу Прокоповича. Тот, как мы и условились, смиренно кивнул, подтверждая каждое мое слово весом своего архиерейского сана.

— Тайная канцелярия, — продолжил я, сверля Ушакова взглядом. — Кто у меня там заправляет? Петр Андреевич Толстой? Ты больше делаешь дел. Но он жа твое начальствующее лицо?

Ушаков напрягся. На его лице впервые мелькнула тень искреннего непонимания.

— Граф Толстой — столп империи, Ваше Величество. Опытен зело. Ныне в делах сыска участия прямого не приемлет, но вес имеет огромный.

— Вес, — усмехнулся я. — Этот вес сейчас тянет державу на дно. Завтра на рассвете ты поедешь к графу Толстому. Когда он слаб будет, вытащишь его из теплой постели, в чем мать родила. Закуешь в железо и бросишь в самый сырой каземат Петропавловской крепости. Нет… Шлиссельбурга. И поставить туда гарнизон новый, кабы не из тех, кто смуту чуть было не учинил.

Ушаков побледнел. Его массивная челюсть слегка отвисла. Арестовать Толстого — это не просто вызов. Это удар по самому фундаменту старой знати.

— Государь… — Андрей Иванович облизал пересохшие губы. — Но за что? В перевороте граф не замешан, ни единой ниточки к нему нет. Сенат на дыбы встанет! Вся аристократия возропщет. Какое обвинение прикажешь предъявить?

Я не собирался обвинять его в этой мышиной возне с Алексашкой. Уверен, что Толстой, понимая чем пахнет дело, просто выразил свою преданность Катьке, через Меншикова, конечно. И не придраться будет к этому.

Я подался вперед, игнорируя вспышку боли в уретре.

— Я вменяю ему цареубийство.

Ушаков отшатнулся, словно я ударил его плетью.

— Цареубийство? Кого⁈

— Моего сына. Царевича Алексея.

Повисла мертвая тишина. Я слышал, как тяжело, со свистом втягивает воздух Ушаков. Он смотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

Это был шах и мат. Идеальный повод. Реальный Петр I заставил именно Толстого выманить беглого Алексея из-за границы. А потом, чтобы повязать всю элиту кровью, заставил их всех — всю высшую аристократию — подписать смертный приговор царевичу. Мне, человеку из другого века, было абсолютно плевать на какого-то Алексея. Но лучшего, железобетонного предлога для тотальной зачистки политических конкурентов просто не существовало.

— Это… это же было давно, государь… — хрипло выдавил Ушаков. — И… суд тот был праведным, волей твоей освященным… И помер сын ваш сам.

— Я был ослеплен, одурманен, бумаги подложные дали! А сына удушили! — рявкнул я так, что пламя свечей метнулось в сторону. — Толстой, как и Меншиков ввели меня в блуд! Оклеветали кровь мою! И не только они!

Я тяжело задышал, собирая тающие силы для финального удара.

— Слушай меня, Ушаков, и запоминай. Завтра ты поднимешь архивы. Достанешь тот самый смертный приговор моему сыну. И каждый — слышишь меня? — Каждый, кто поставил там свою подпись, каждый, кто голосовал за смерть наследника престола, будет арестован вслед за Толстым. Генералы, князья, сенаторы — мне плевать на их чины. Мы выпотрошим эту гниль.

Я увидел, как по виску начальника сыска покатилась крупная капля пота. Он лихорадочно осознавал масштаб происходящего. Это был не арест заговорщиков. Это была тотальная ликвидация старой политической машины, проводимая руками самого императора.

Убийство Алексея Петровича — и повод, и не только. Как раз такое вот сглаживание углов я учиняю. Великий правитель не должен иметь темных пятен. Ну или если есть возможность, то пятна этих хоть как обелить. Убийство сына — и грех и явно же осуждается обществом.

— Но, Ваше Величество… — голос Ушакова дрогнул, потеряв всю свою былую уверенность. — В том приговоре… Там ведь и… Ягужинский, Бутурлин, Головкин, Репнин…

— Видал ты те бумаги, значит… Ну так сделай так, кабы были подписи тех, кого скажу… Ты же не дурак? Нет? Отчего же не разумеешь государя своего с полуслова? — сказал я. — Ты же все понял, Ушаков?

Я медленно, холодно улыбнулся.

— Верно. Нужно еще разобраться, кто ставил подписи свои. Я разберусь.

— И не только ты в этом разберешься, но и Ягужиский, — сказал я.

И не добавил, что уж когда случится, что я выгородил одних, чтобы утопить других, оставшиеся в живых и при своих деньгах ноги целовать мне должны. Псами служи.

— И поэтому ты сейчас пойдешь и будешь рвать их глотки с таким рвением, какого этот дворец еще не видел. Ты будешь моей цепной псиной, Андрей Иванович. Ибо если ты оступишься, если дашь хоть одному из них шанс поднять голову — ты пойдешь на плаху вместе с ними. Искупай свою вину. Кровью Толстого и остальных.

Ушаков рухнул на оба колена, тяжело ударившись о паркет. В его движениях исчезла настороженность волка. Теперь это был сломленный, насмерть перепуганный человек, осознавший, что его жизнь висит на тонюсенькой ниточке монаршей воли.

— Как пред Богом, государь! — выдохнул он, склоняя голову. — Завтра Петербург умоется их кровью.

— Петербург? Нет… Токмо воры. И пусть напишут в Петербургских Ведомостях об моем исцелении ну и о том, что Меншиков злодей… Сам думай! Ступай, — бросил я, откидываясь на подушки. Глаза застилал кровавый туман от боли в животе. — И пришли мне, наконец, лекаря. Иначе судить их будет некому. — И Остермана ко мне!

Пора бы и какие воззвания к народу сделать и первые приказы записать.

Один Андрей Иванович уходил, приходил другой, Остерман. И один другого стоил. Два лиса и интригана. Потому и держаться сейчас будут меня, ибо хитрые.

Остерман, который на самом деле Генрих Иоганн, да еще и Фридрих к тому же, был человеком молчаливым. Он не показался мне хитрованом, держал такое лицо, что и не