Аудит империи - Денис Старый

— Стоя-а-ать! — рявкнул я.

Голос сорвался на хрип, но в нем прозвучал такой звериный рык настоящего Петра, чтоачалась было паника тут же захлебнулась. Сановники замерли, вжимаясь в стены.

И тут меня повело и я упал. Ничего не видел из-за края кровати, в ушах стоял пронзительный звон, но я отчетливо слышал, как наверху началась возня и сдавленные ругательства. Хотелось верить, что мой внезапный, совершенно невозможный для умирающего рык смутил Алексашку. Что он растерялся не успел пырнуть своего ручного убийцу ни ножом, ни стилетом огреть.

— Ваше Величество! Вы как⁈ — рядом со мной на колени тяжело рухнул какой-то рослый мужик в расшитом кафтане.

А! Это и был Ушаков. выслуживается. Я попытался ему кивнуть. Как мне самому показалось в тот момент — весьма убедительно и величественно.

— Вы меня слышите, Ваше Величество⁈ — в панике заорал мужик, тряся меня за плечо.

«Придурок, ты что, слепой? Я же кивнул», — вяло подумал я. Хотя, возможно, со стороны мой царственный кивок походил на судорожный нервный тик паралитика. Собрав волю в кулак, я разомкнул тяжелые веки и медленно моргнул, глядя ему прямо в глаза, тем самым доказывая, что я жив и нахожусь в сознании.

— Государь живой! — громогласно, так, чтобы слышали в коридорах а у меня заложило в ушах, прокричал Ушаков.

А затем он низко склонился к самому моему лицу, обдав запахом табака, и жарко, еле слышно зашептал в самое ухо:

— Я со всем разберусь, Ваше Величество. Слово чести даю — разберусь.

«Нашелся мне тут честный человек, — горько усмехнулся я про себя. — Сам по локоть завяз в этом дворцовом заговоре вместе с Меншиковым, а теперь, когда покушение провалилось, он „разбираться“ будет. Иуда. Но… то, что он меня не добил под шумок, уже хороший знак. Значит, боятся».

Меня подхватили несколько пар рук и бережно вернули на ту же кровать. Никто даже не удосужился смахнуть с матраса густой слой белого пуха, разлетевшегося от пробитой пулей подушки. Комната напоминала птичник после набега лисы.

В носу невыносимо засвербело. Одно крохотное куриное перышко прилипло прямо к ноздре и адски щекотало кожу. Ужасно, до одури хотелось чихнуть. Но я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Я понимал: если я сейчас чихну, мышцы живота сократятся, и это отзовется такой вспышкой агонии во всем моем истерзанном, еще недавно наполовину мертвом теле Петра, что болевой шок может убить меня вернее пули. Я не желал испытывать эти острые ощущения.

Но понимал. Нельзя… только «воскрес», а тут опять в овощ превратился. Да и силы понемногу возвращались, пока в покое находился.

С помощью солдат я вновь медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью, но я выпрямил спину. Теперь стоял в клубах порохового дыма, босой, в одной исподней рубахе, со впалыми щеками мертвеца, но живой. Для людей восемнадцатого века, веривших в знамения, это выглядело как абсолютное, неоспоримое чудо. Господь отвел пулю от Императора.

И нарочно не придумаешь. А ведь так и выглядит. Сплошной мистицизм. Сам бы поверил в небывалое от того, что силы нахожу в себе. Но знаю, что при должной мотивации человек на многое способен. Я мотивирован так, как никогда ранее.

Мой взгляд скрестился со взглядом Меншикова.

Алексашка был бел как мел. Крупные капли пота катились по его напудренному лицу. Он понял, что только что произошло. Его человек, у него за спиной, стрелял в царя. Для любого следователя — это прямой приказ Светлейшего. Меншиков уже видел плаху. Одно только может спасти, или ввести в заблуждение — убить исполнителя.

— Ах ты сука! Смерть тебе, курва! — кричал Алексашка, недвусмысленно приближаясь к поверженному.

Замешкался Данилыч, не успел за Ушаковым. Да и я уже ушел с линии атаки и был в сознании, чтобы запретить убивать вора. Да Меншиков убить хочет, замести следы!

— Меншиков! Не трожь его! Не смей! — закричал я. — Не дать убить вора!

Почему вора? Вырвалось не мое. А, ну да. Нынче вор — это в смысле предатель.

Светлейший остановился. Он все понял. Он всегда был сообразительным. А еще, как тот зверек чует опасность.

— Мин херц… — одними губами прошептал он, делая неверный шаг ко мне. — Петр Алексеевич… Твое величество… Клянусь, я не…

— Молчать! — негромко, но так, что услышали все, уронил я.

Я перевел взгляд на распластанного на полу убийцу. Из разбитого лица натекла лужа крови, но он смотрел на меня со смесью ужаса и неверящего отчаяния.

— Ушаков, — позвал я.

Генерал тут же вырос передо мной, стряхивая с камзола невидимую пыль. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах плясали злые, азартные искры. Он почуял большую кровь. Или понял, что жар-птицу ухватил за хвост? Спас императора! И ведь не докажешь, что я уже и сам спасся, когда увернулся.

— Слушаю, Ваше Величество, — лихо и придурковато выкрикнул Ушаков.

Не его это манера. Но сейчас, прилюдно, опускать гордого орла на землю не стану. Позже. А то возомнит себя другим Меншиковым. Таких фаворитов при мне больше не будет.

— Этого, — я указал на уже избитого и скрученного горе-убийцу. — Его в застенок. В Петропавловку. Взять под охрану, да и внутри кому из верных мне быть, чтобы, не дай бог, не удавился в камере. Я хочу знать всё. Кто платил, кто приказал, с кем пил последние полгода. Тянуть жилы, но сохранить в сознании, — я грозно посмотрел на Ушакова, потом еще и на Меншикова. — Если он умрет, умрут и многие другие. Понятно ли?

— Сделаем, Ваше Императорское Величество, — Ушаков коротко кивнул. — Заговорит, как миленький. Сам ручаюсь. Сам стоять в карауле стану, коли придется. Сам пытать буду, коли повелите.

Что-то я не верю в честноть людей, который вот так откровенно прислуживают, а не служат. Ну да посмотрим. Опереться пока все равно не на кого больше.

Я снова посмотрел на Меншикова. Устранять, имею ввиду физически и отрубить голову вот тут, в моей спальне, Светлейшего прямо сейчас было нельзя. Без него армия и гвардия могут выйти из-под контроля, а я слишком слаб для открытой гражданской войны. Его нужно подвесить на крючок. На очень острый крючок.

Меншикова необходимо показать первостепенным злодеем. Следствие нужно открытое, с привлечением многих, с прессой, благо газетенка уже должна быть. Чтобы ни у кого не было вопросов, чтобы выставить Алексашку злодеем всех времен и народов. И тогда — я то уж точно знаю — Данилыча станут видеть зверем даже те, кто им восхищался и был готов идти