Аудит империи - Денис Старый

— Александр Данилович, да ты не переживай! Разберемся, невинных в каточной не держат, — голос мой стал обманчиво ласковым. — Твой человек стрелял?

Меншиков рухнул на колени прямо в осколки венецианского стекла. Он-то прекрасно знал, кого в каточной, сиреч пыточной, могут держать. И без вины виновным назначат, да и делов.

— Не ведал, мин херц! Богом клянусь, не ведал! Бес попутал собаку! Сам прибить хотел того вора. Лжа все то, что сказать может. Я ж верный… Я ж под Полтавой, да рядом с тобой. Я…

— Головка ты от… кхе-кхе, — я закашлялся.

А так бы локализовал бы головку.

— Увести его. Если Меншиков сбежит, то та рота, что на карауле стоять будет, вся, со своими семьями, все отправятся в Сибирь и босыми. Слово мое на то, — сказал я.

И увидел, что глаза Светлейшего потускнели. Был уверен, что сбежать удастся? Подкупить он в империи не может только что меня одного. А так каждого. Но вот когда такие слова звучат, что и разбираться не стану кто прав, кто виноват… Рота насмерть стоять теперь будет, но Меншикову не даст сбежать.

И тут же я вновь качнул свою показную эмоцию. Стал доброжелательным.

— Верю, Данилыч. Верю, ты же не мог, что ты докажешь всем, что муж чести, что и медяка в кашель свой лишнего не положил, а все твои поместья — суть есть по достоинству получены, — я криво усмехнулся. — Если бы ты замыслил меня убить, ты бы не стал делать это так, при свидетелях. Но раз твои птенцы вышли из-под воли твоей и на императора покушаются… Шпагу отдай Ушакову!

Меншиков замер. Отдать шпагу означало не только официальный арест. Лишение чести. Для того, кто не мог вычеркнуть факт из своей жизни, что торговал пирожками, пусть и был при этом смоленским шляхтичем, очень важно было не отдавать оружие.

— Шпагу, — повторил я, чеканя каждый слог, являя гнев. — И в Петропавлоскую крепость. Под арест. Ушаков выставит караул. До окончания следствия.

Трясущимися руками, оглядываясь вокруг, ища поддержки, Светлейший князь отстегнул перевязь с богато украшенной шпагой и протянул ее преображенцу. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за одну минуту.

Большая часть гвардейцев, которые влетели в мои покои, потупили свои взоры. А были и те, кто уже понял, что пахнет жареным, а их носы к таким запахам не привыкшие. Тихой сапой покинули комнату.

Я повернулся к Екатерине.

— Ее запереть во дворце. Но подальше от меня и не выпускать никуда. И так же… волос упадет, али куда сбежит, то караульные и понесут наказание, — сказал я.

— Петер, майн либе, верзейх… простить, майн либе, — причитала пожилая, явно толстая женщина.

— Увести! — прикрикнул я. — Конфет дайте ей! И это сахара, меда.

Я смотрел в след уходящей Катьки, которая то и дело оборачивалась и смотрела на меня молящим взглядом. Но И это был момент истины, как бы не более значимый, чем с Меншиковым. Кто он? Так, крикун, кошелек, балагур. А Катьку кричали же на царство.

— Ну же! Его Величество стребовали! — прокричал грозно подполковник Преображенского полка и одновременно генерал-майор Михаил Афанасьевич Матюшкин.

Память реципиента в этот раз как-то быстро и самостоятельно отреагировала и дала понимание, что за человек передо мной. Я посмотрел в сторону этого офицера, который уже пробился вперед остальных. Вдруг вспомнилось, как только что прочитал какой-то документ. При известии о смерти Петра «залился слезами, завыл страшно, упал без чувств и более суток не употреблял пищи». Может этот не вороватый, а действительно верный и честный? Ну должны же из десяти, хоть бы один быть честным. Или я все еще идеалист?

Преображенцы послушались и стали делать все, что я приказывал.

Когда Меншикова, пошатывающегося как пьяный, увели, а Екатерину под руки вывели фрейлины, в сопровождении гвардейцев, спальня почти и опустела.

В толпе царедворцев послышалось сдавленное возмущение, кто-то попытался протестовать, но затем раздался ритмичный, тяжелый топот. Это были шаги гвардейских сапог, которые невозможно было спутать с изящным стуком каблуков дорогих башмаков русской элиты. Лейб-гвардия жестко вытесняла аристократов из опочивальни.

Остались только Матюшкин, и то я его остановил. А то скромняга засобирался.

Ушаков вон и не сдвинулся с места. Еще тут был… А вот он и есть — Остерман Андрей Иванович.

Адреналин начал отступать. Внутри снова начала разливаться тяжелая, свинцовая слабость. Ноги дрожали. Если я сейчас упаду в обморок — весь эффект от моего «воскрешения» пойдет прахом.

— Соберите верных и охраните престол. Я жив. И многое предстоит, — говорил я на морально-волевых.

— С Божьей помощью и неусыпными молитвами, — подал голос Прокопович.

Его тоже пробовали, ставшие вдруг сверхисполнительными гвардейцы вытеснить. Но я рукой только махнул и Феофана оставили.

— Меншикова… на дыбу, пытать не сильно, кабы не издох, — прохрипел я, глядя в расписной потолок. Каждое слово давалось с боем. — Катьку… запереть. До дальнейших… моих распоряжений.

Я сделал судорожный вдох. Воздух со свистом прошел сквозь пересохшие губы.

— И если что… со мной случится… Считайте последней волей… Четвертовать обоих, — я повенулся к Феофану и сказал. — Владыко. Побудь рядом. Спать буду, ты молитвы почитай.

После прозвучавших указов и наставлений, мой организм, словно решив, что программа-минимум выполнена, принял самостоятельное решение отключиться — вопреки воле разума. Черная пелена стремительно сузила поле зрения. Опасно было сейчас терять сознание, ой как опасно… Но, похоже, уворачиваясь от пули, я выгреб из своего нового тела абсолютно все неприкосновенные резервы.

Темнота накрыла меня с головой. Может проснусь в клинике? Может выжил я после того выстрела и все это сон?

Нет… не сон.

* * *

Я вынырнул из небытия резко, с четким осознанием, что мне снилась какая-то беспросветная, удушливая ерунда. Какие-то липкие страшилки. Впрочем, я в упор не помнил, что именно. Наверное, это и к лучшему. Зачем тащить за собой плохие сны, если в этой реальности жить нужно, постоянно выискивая хотя бы лучи света даже в самой кромешной тьме?

Я прислушался к себе. Главным, подавляющим все остальные чувства ощущением была жажда. Жутко, невыносимо хотелось пить. Горло напоминало потрескавшуюся глину.

Я уже дернулся, чтобы подозвать слугу и потребовать кубок воды, как вдруг липкий, животный страх сковал позвоночник.

Память Петра услужливо напомнила о причине его смертельного недуга. Стриктура уретры. Непроходимость. Если я сейчас напьюсь, в мочевом пузыре снова скопится жидкость, которая не сможет выйти. Повторится тот самый адский, разрывающий изнутри кошмар уремии, который и привел к смерти реального Петра Алексеевича. Замкнутый круг.

Нет? Ну так за работу! Времени у