Аудит империи - Денис Старый

Ушаков не поверил своим глазам. На секунду в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием молодого офицера. Степан скосил затравленный взгляд на своего напарника — матерого, усатого преображенца, который держал фузею твердо и решительно. Поймав этот взгляд, Апраксин-младший стиснул зубы, побледнел и вновь навел оружие прямо в грудь тому, кого привык называть отцом. Большой палец сержанта с сухим щелчком взвел курок.

— Стёпка… Иди сюда! — голос Ушакова хлестнул как кнут.

Он не стушевался. В этом тоне не было ни страха, ни просьбы. Это был властный, по-свойски жесткий рык главы семьи и всесильного министра, привыкшего, что по его щелчку люди падают в обморок.

Мушкет в руках Степана дрогнул. Лицо юноши исказилось от чудовищного внутреннего конфликта.

— Не велено, Андрей Иванович… — выдохнул он. В этом хриплом шепоте было столько отчаяния, детской обиды на весь свет и невыносимой жалости, что Ушакова прошиб холодный пот.

— А кем не велено, Степка?

Апраксин замялся…

— Не велено…

— Государем?

Апраксин дернулся и посмотрел себе за плечо, в сторону закрытой наглухо опочивальни императора.

Лучший следователь империи не нуждался в долгих допросах. Своего пасынка он знал так глубоко, каждую черточку его лица, каждое подергивание брови, как не всякий родной отец знает своего наследника. Степан не мог так бояться смерти или гнева Меншикова. Степан до одури боялся того, кто лежал за этими дверями.

Ушаков подался вперед и, глядя мальчишке прямо в расширенные зрачки, бросил коротко, как выстрелил:

— Пётр жив?

Апраксин вздрогнул всем телом. Он не произнес ни слова, лишь судорожно сглотнул, а в глазах его мелькнул первобытный, суеверный ужас.

Этого было достаточно.

«Господи Иисусе…» — мысль обожгла мозг Ушакова. Спектакль окончен. Игрок, которого все считали мертвым, только что перевернул стол.

Андрей Иванович круто развернулся на каблуках. Полы его тяжелого камзола взметнулись, словно крылья черной птицы. Он почти бегом, не оглядываясь, бросился прочь по гулким коридорам Зимнего дворца. В его гениальной, дьявольски изворотливой голове уже искрили, сталкиваясь друг с другом, десятки вариантов того, как выйти из этой катастрофы победителем. Или хотя бы сохранить голову. Главное — молчать. Ни одна живая душа не должна узнать, о чем он догадался, пока он сам не обернет это в свою пользу.

Выскочив на морозный двор, Ушаков хищной тенью метнулся к колоннаде, где переминался его помощник.

— Гаврила! — Ушаков вцепился в плечо адъютанта с такой силой, что тот охнул. — Всех наших людей сюда. Немедля! Пусть растворятся в толпе. Молчать о смерти! Кричать только одно имя — Петра! Чтоб ни одна собака из наших не смела рявкнуть за Екатерину! Понял? «Славься в веках великий Пётр!» — вот наш клич. Исполнять!

Его трясло от бессилия. Ушаков был главой Тайной канцелярии. Но официально же числился Петр Толстой, который уже и не появлялся на службе никогда.

И пусть даже вся Тайная канцелярия была под пятой Андрея Ивановича Ушакова, но у этой организации не было ударных батальонов. Вся его власть в Петербурге держалась на двух десятках следователей и шпиков — людях страшных в пыточных подвалах, но совершенно бесполезных в штыковом бою.

Обычно Ушаков дергал за ниточки преображенцев или семеновцев, но сейчас гвардия была пьяна, скуплена и обезумела. Сила тайников была в информации, а не в мушкетах. И прямо сейчас грубая физическая сила ломала его изящные планы через колено.

Кого еще предупредить? Кто еще не продался? Долгоруковы? Репнин? Ушаков лихорадочно перебирал в уме имена, пытаясь собрать коалицию против надвигающегося катка.

Но он не успел.

Со стороны площади ударил многоголосый, оглушительный рев, перекрывший завывания ветра. Меншиков решил, что критическая масса набрана. Струна натянулась до предела, пора было бить в набат.

Из мрака ночи, прямо на парадное крыльцо дворца, вывалилась пылающая факелами лавина.

В авангарде, словно языческий бог войны, вышагивал Александр Данилович Меншиков. Свет факелов дробился в тысячах бриллиантов и серебряном шитье его роскошного мундира. Светлейший был красен лицом, по его щекам текли то ли слезы скорби, то ли пот возбуждения. В правой руке, высоко над головой, он сжимал обнаженную шпагу, а в левой — хрустальный кубок с вином, рубиновые капли которого щедро летели на снег и эполеты идущих следом.

За ним ломилась, давя друг друга плечами и топча упавших, обезумевшая гвардейская элита. Толстой, глава древнего клана Долгоруковых, десятки «птенцов гнезда Петрова» — все они сейчас потеряли человеческий облик. Вельможи хрипло орали на своих гайдуков и телохранителей, колотя их тростями по спинам, требуя прорубать дорогу сквозь толпу, лишь бы не быть растоптанными собственными же союзниками и прорваться к заветным дверям первыми.

У самых узких дверей крыльца началась чудовищная, безжалостная давка.

Но Авангарду было плевать. Четверо дюжих, потных гвардейцев-гренадеров на вытянутых руках несли над беснующейся толпой саму Екатерину. У солдат отнимались руки, ныли затекшие плечи, они задыхались от натуги — матушка-императрица была женщиной в теле, тяжелой и грузной. Солдаты уже давно забыли о пиетете: их грязные, огрубевшие пальцы откровенно впивались в бедра и талию государыни, просто чтобы удержать этот живой груз.

Но Екатерине Алексеевне было всё равно. Бывшая Марта Скавронская, портомоя и полковая девка, была на седьмом небе от счастья. Ее грудь тяжело вздымалась, щеки пылали пунцовым румянцем. Она смотрела поверх голов, вслушиваясь в крики «Виват!», и искренне, до слез, благодарила своего протестантского Бога за этот невероятный кульбит судьбы. Из грязи, из солдатских обозов — прямо на трон величайшей империи! Ей было абсолютно плевать на трещащие кости придворных у нее под ногами.

Когда Меншиков с размаху распахнул двери и толпа хлынула в малый Зимний дворец, внутри мгновенно стало нечем дышать. Воздух спрессовался.

Еще минуту назад промерзшие до костей люди сейчас оказались в чудовищной, душной парилке, пахнущей мокрой шерстью, дорогими французскими духами, перегаром и животным потом. Сотни тел спрессовались в узких коридорах.

Женщины из высшего света, эмансипированные Петровскими ассамблеями, затянутые в тугие европейские корсеты, начали задыхаться. То тут, то там слышались сдавленные вскрики. Одна из фрейлин, побледнев как полотно, закатила глаза и без чувств рухнула прямо в месиво сапог. Ее тут же подхватили чьи-то крепкие руки. Гвардейцы, матерясь и орудуя прикладами, словно лесорубы топорами, начали прорубать сквозь плотную стену человеческих тел живую просеку, вытаскивая бесчувственных дам наружу, на мороз.

А Меншиков, не замечая ничего вокруг, уже приближался к дверям императорской опочивальни, готовый объявить миру о восшествии новой владычицы. Он еще не знал, что за дубовой дверью его