Аудит империи - Денис Старый

жрать велит. А я лихорадочно перебирал в памяти обрывки знаний: малиновые косточки — там салицилаты, природный аспирин; соленые огурцы — молочная кислота, пробиотики… Слабая замена современным людям из XXI века препаратам, но это было лучше, чем ничего.

А еще капуста вытягивает гной… Буду пробовать все средства, ну и организм свой наполнять витаминами, а так же питаться нужно продуктами для повышения гемоглобина.

К полудню следующего дня, едва отогнав от себя секретарей с ворохом «государственных нужд», я занялся самолечением. Зрелище было то еще: император Всероссийский, запершись в опочивальне, сосредоточенно мазал пахучими составами свои самые интимные места. Туда, где багровел след от прокола и торчал самодельный катетер, я не подпускал никого. Боль была тупой, изматывающей, она сидела где-то в глубине таза, напоминая о себе при каждом вдохе.

Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Застали врасплох на самом пикантном моменте.

— Чтобы пусто вам было, черти, — выругался я.

Но не сразу дозволил войти. Закончил самые сложные запланированные процедуры, только потом позволил войти, не особо заботясь, как выглядел и что «проветривал», ну или «выгуливал» некоторые царственные места моего тела.

На пороге возник Андрей Иванович Остерман. Мой вроде бы как верный, но уж что без сомнений, что он приторно-вежливый секретарь. Часто сосредоточенный и безэмоциональный, на этот раз он выглядел так, будто за ним гнались все черти ада.

— Что тебе⁈ — рявкнул я, успевая прикрыться пологом. Злость закипела мгновенно — интимность момента была грубо растоптана.

Остерман даже не поклонился. Лицо его было серым, губы дрожали.

— Да… Петр Толстой сбежал, — выпалил он, забыв про все свои дипломатические экивоки.

Мир вокруг меня на мгновение замер.

— Ты же… уда гангренная… — слова давались с трудом. — Твои люди… его охраняли! Ты отвечал за него!

Я начал подниматься с кровати, судорожно натягивая порты. Но стоило мне встать на ноги, как реальность поплыла. Перед глазами нахлынула багровая пелена, звуки города за окном превратились в монотонный гул. В челюсти появился странный зуд, зубы начали выбивать дробь, а руки… руки налились такой тяжестью, словно в вены залили расплавленный свинец.

Я кожей почувствовал: это оно. Не просто гнев, а та самая легендарная «падучая» или приступ ярости Петра, о котором писали историки. Неведомая, древняя сила вскипела в этом огромном теле, вытесняя мой разум. Я еще понимал, что происходит, но уже не владел собой. Мои мышцы жили своей жизнью, подчиняясь инстинкту разрушения.

— Бам!

Удар вышел страшным. Огромный кулак Петра — не мой, его — привыкший гнуть подковы и рубить мачты, врезался в лицо Остермана. Дипломата снесло, как пушинку. Он пролетел через пол-комнаты, выбивая паркетную крошку, проскользил задом о паркет, и с глухим стуком вписался головой в ножку массивного стола.

Я рухнул на край кровати. Легкие горели.

— Вдох… выдох… — командовал я себе, пытаясь нащупать остатки сознания.

Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица в клетке. Икроножную мышцу на левой ноге скрутило судорогой так, что я едва не взвыл. Боль внизу живота, потревоженная резким движением, вспыхнула с новой силой.

— Андрей Иванович… — просипел я сквозь стиснутые зубы, глядя на распластанное тело секретаря. — Подай… с того стола… лекарство.

Остерман, пошатываясь и прижимая руку к разбитому лицу, начал медленно подниматься. В его глазах не было обиды — только первобытный ужас перед зверем, который только что едва его не убил.

Я схватил склянку с валерианой и пустырником, которую приготовил заранее, и жадно присосался к горлышку. Горькая, противная жидкость обожгла горло.

Самоубеждение это было или реальное действие трав, но туман начал рассеиваться. Судорога отпустила ногу, оставив лишь ноющую боль. Я сидел, согбенный, тяжело дыша, и понимал: мне досталась не просто корона и больное тело оборотня. Может вот от таких людей и пошли суеверия про оборотней?

Мне достался демон, который сидит внутри этого великана, и усмирять его придется каждый божий день. Иначе я разрушу эту империю раньше, чем успею её спасти.

Я медленно опустил пустую склянку на стол. Гул в ушах стих, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. Победа. Маленькая, незаметная для истории, но грандиозная для меня — я не просто подавил приступ, я удержал штурвал своего разума, когда его едва не сорвало штормом чужой, мертвой ярости. Почти… Ухо Остермана быстро наливалось даже не краснотой, а синевой, становилось огромным. Чебурашка… Чебурмен.

— Как так получилось, что та тварь сбежала? — спросил я. Мой голос прозвучал на удивление ровно.

Никакого рыка, никакой пены у рта. Обычный деловой тон человека, который обнаружил недостачу при инвентаризации.

Остерман, прижимая платок к уху, выпрямился. Его глаза, обычно скользкие и расчетливые, сейчас горели непривычным, почти человеческим огнем.

— Государь, ваше императорское величество… — он запнулся, оценивая мой тон. — Прибыли неизвестные к дому Толстого. Люди со стороны. Похожи то ли на наемных бойцов, то ли на лесных бандитов, а иные — вылитые малоросские гайдуки. Действовали слаженно, как по часам лучших голландских мастеров. Троих моих людей убили на месте. Опытных людей, государь. Тех, кто со мной огонь и воду прошел.

Я внимательно смотрел на него. Андрей Иванович не просто докладывал о провале — он скорбел. Но как опытный аудитор, я видел за этой скорбью не столько верность павшим, сколько страх перед потерей ресурсов. В его мире люди были инструментами. Потерять трех «универсальных исполнителей» в условиях назревающего переворота — это как потерять три ферзя в шахматной партии, где на доске остались одни пешки. Хотя… разве в будущем люди не инструменты, не ресурсы? Время течет, технологии меняются. Люди и отношение к ним — нет.

«Предательство», — мелькнула холодная мысль. В моем прошлом бизнесе такие «случайные» налеты на закрытые объекты всегда имели одну причину: инсайд. О месте, где держали Толстого, знал крайне узкий круг. Если туда пришли «гайдуки», значит, им нарисовали карту и выдали расписание смен караула.

— Остались ли у тебя еще люди, Андрей Иванович? — спросил я, и в моем голосе проскользнула почти жизнерадостная нотка.

Остерман вздрогнул. Его поразила не суть вопроса, а моя реакция. Император только что едва не размозжил ему голову, а теперь вел себя так, будто мы обсуждаем закупку пеньки.

— Дозвольте, ваше величество, провести следствие, кто мог сие сделать, — решительно проговорил он, и в его голосе лязгнула сталь.

Я не спешил с ответом. Более всего, из узкого списка посвященных в дело об аресте Толстого, попадает под подозрение Андрей Иванович Ушаков. Он уже назначен начальником Тайной канцелярии. Человек-тень. Тот, кто знает всё о каждом, но о ком не знает