Аудит империи - Денис Старый

Он задал этот вопрос не праздного любопытства ради. Ушаков уже просчитывал в уме, как будет писать отчет и о чем докладывать государю. Вокруг хрустели кости и звенела сталь, но глава Тайной канцелярии понимал: перебить абсолютно всех, кто находился в этом обозе, нельзя. За такую бессмысленную кровавую баню Петр Алексеевич обязательно спросит, а оправдываться Ушакову будет просто нечем. Ему нужны были четкие показания, конкретные обвинения, а не гора трупов.

— И не надейся, пёс, что я скажу, будто собирался уходить к шведу, — процедил сквозь зубы Толстой. — И ты ли заговорил про шведа? Словно бы я не знаю… А государь вообще знает, кто на самом деле готовил приговор его сыну? Все еще думает, что я? Зря… Я ведь только и грешен в том, что ленив оказался, что подписал все то, что ты принес. И нынче же ты меня убить возжелал. Какая ты дрянь, Андрейка…

Старик стоял на коленях. Острое лезвие ножа уже пропороло кожу на его шее, выпустив первую рубиновую каплю крови. Одно резкое движение кисти — и сонная артерия будет перерезана.

Но Толстой словно бы вообще не терял силы духа. Он держал спину ровно, всем своим видом показывая, что прожил яркую жизнь и оставил глубокий след в истории. Не успел он сделать лишь одного — не смог ввести в России правление «мудрецов». Совет, который, как он искренне считал, был способен стать самым честным и справедливым правительством. И в котором он, разумеется, видел себя на первых ролях. Петр Андреевич не собирался доставлять удовольствие своему бывшему ученику и умирать, моля о пощаде.

— Так куда ты шёл? — сухо переспросил Ушаков, чуть надавив лезвием.

Да, внутри все кипело у Андрея Ивановича. Мало кто знал, да никто по сути, кроме как Толстой, кто именно сделал все, чтобы был подписан приговор сыну Петра. Кто очернял Алексея, подсовывал ему нужных «болтунов». Зачем? Так вот за этим, чтобы в России не было четкого престолонаследия. И Толстой об этом знает, так как считал, что цели у них с Ушаковым одни — создать систему правления «мудрецов».

— Я собирался лишь отойти от Петербурга подальше, — дыхание старика клубилось паром. — А потом вывернуть на тракт и отправиться через Польшу в Священную Римскую Империю. Так что я, может, и предал государя… Но уж точно не вознамерился переметнуться к врагам России.

— А почему… — начал было задавать следующий вопрос Ушаков.

И тут же осекся. Внезапно он словил себя на мысли, что неосознанно тянет время. Что почему-то не решается сделать то самое, давно заученное и выверенное движение, чтобы закончить с этим делом и спешно отправиться во дворец на доклад к Петру Алексеевичу.

Хватит оттягивать неминуемое.

Словно скальпель в руках хладнокровного опытного хирурга, нож Ушакова без надрыва и особого усилия, одним коротким скользящим рывком сделал глубокий порез точно в нужном месте.

Темно-бордовая, густая кровь толчками стала выплескиваться из разорванной вены, заливая воротник кафтана. Толстой судорожно дернулся, инстинктивно прижал правую руку к горлу, пытаясь перекрыть выход уходящим жизненным силам. Но это было абсолютно бесполезно. Кровь хлестала сквозь его дрожащие старческие пальцы, падая на истоптанный снег.

Ушаков во весь рост возвышался над умирающим учителем. Над человеком, из-за политической игры которого нынешний глава Тайной канцелярии едва не лишился своего только-только появившегося шанса на власть при дворе. Да, это именно он, Ушаков, приказал втихую перебить людей Остермана. Это он намеренно дал Толстому возможность сбежать, позволив старику собрать слуг, родных, вывезти имущество и даже прихватить аглицкое золото. Всё ради того, чтобы захлопнуть этот капкан здесь, на льду.

— Умирай спокойно, Петр Андреевич, — тихо произнес Ушаков, не отрывая взгляда от глаз Толстого, которые стремительно мутнели, покрываясь предсмертной пеленой. — Я подумаю… И, возможно, продолжу твое дело. Что-то и мне перестало нравиться такое единоличное правление государя. Боярская Дума должна возродиться.

Ушаков отвернулся. И ровно в этот самый момент сидевший на коленях Толстой тяжело завалился набок. Глаза бывшего главы Тайной канцелярии потухли окончательно, уставившись в серое небо.

Ушаков с хрустом поднял руки вверх, потянулся. Он просто разминал затекшую от напряжения спину. Но если со стороны казалось, что он решил стать чуточку поближе к небесным райским кущам, то это было зря. Тут как ни подтягивайся, всё бесполезно. Ему впору было приседать, чтобы оказаться поближе к геенне огненной — туда, где самое место этому интригану, начавшему свою собственную жестокую игру.

Опустив руки, Ушаков холодным взглядом окинул происходящее вокруг. Кровавая сеча уже стихала. Он небрежным жестом поманил к себе оказавшегося неподалеку командира конных гайдуков. Тяжело дышащий казак с окровавленной саблей тут же подскочил к начальству.

— Заканчивайте здесь сами. Смертей больше не надо, — ровным голосом скомандовал Ушаков, утирая лезвие ножа о чей-то брошенный плащ. — Соберите всех выживших, отведите к ближайшему заставному посту у Петербурга и оставьте под строгой охраной гвардейцев. Письмо с распоряжением я сейчас напишу.

Бросив последний взгляд на тело учителя, Ушаков зашагал к коням. Сперва он отправился верхом, пробиваясь сквозь сугробы к берегу, а когда добрался до своих крытых саней, надежно спрятанных за деревьями на кромке залива, поспешил во дворец.

Ему определенно было о чем рассказать Петру Алексеевичу. Красивая, стройная и в меру кровавая ложь уже выстраивалась в его голове. Но прежде чем предстать пред светлые монаршие очи и докладывать о пресеченном побеге, следовало куда-то очень надежно припрятать ту самую кожаную папку, что Толстой так символично передал ему на льду.

А ведь там крылось всё. Вся изнанка их общих с Петром Андреевичем дел. Подробные росписи теневых схем, увод казенных денег, аккуратно задокументированные ложные обвинения, по которым нужные люди отправлялись на плаху или в Сибирь.

И самое страшное — там лежали свидетельства того, как сам Андрей Иванович Ушаков крайне нелестно, откровенно дерзко высказывался о первом лице империи. Пускай слова эти были сказаны в узком кругу и крепком хмелю, но бумага пьяного угара не передает. Для государя это стало бы чистым, бесспорным поводом для скорой расправы.

Полозья крытых саней с сухим визгом резали укатанный наст тракта. Возок подкидывало на ухабах. Андрей Иванович сидел в полумраке, плотно укутавшись в тяжелую медвежью шкуру. Он засунул тугую папку с листами прямо за пазуху кафтана.

Ушаков согревал собственным теплом те самые документы, которые по одному щелчку пальцев императора могли навек сделать его живое, пульсирующее кровью тело абсолютно холодным. Да еще и помещенным в наглухо заколоченный дощатый ящик, опущенный