Аудит империи - Денис Старый

— Блюментросту, ваше величество, боле никому. И он не скажет. Это жа покушение…

— Выполнять мою волю, — гаркнул я и, дописывающий мое имя Бестужев, дернулся и поставил кляксу на документе.

Майор побледнел и испарился. Я прикрыл дверь. И вообще, какого черта так долго готовится моя еда? Прошло больше часа с тех пор, как я отослал на кухню их жирные разносолы с супами и потребовал принести нечто простое. Неужели на огромной императорской кухне не нашлось горсти обычной гречки и куска жареной печени?

Словно услышав мои мысли, в дверь тихо постучали. В кабинет скользнула уже не моя личная служанка, уличенная в предательстве, но женщина, которую я также имел возможность видеть. Возможно, она также была приближенна к обслуживанию моих покоев. В руках она держала тяжелый серебряный поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Оттуда вкусно пахло жареным мясом.

Я не смотрел на поднос. Я смотрел ей в глаза. Только бросил взгляд на то, что еще одна служанка, заглянув в покои, выскочила, но вернулась почти моментально и с новым графином с водой.

Бестужев… не его это сцена.

— Алексей Петрович, ступай в мой кабинет, займись приведением дел в порядок и перепиши указ мой, поставь писарей, кабы они переписали и в печать отправляй в газету нашу, — сказал я.

— Так как же… быстро, ваше…

— Исполняй! — сказал я.

Посмотрим, кто прибежит ко мне говорить от армейцев и какие в армии настроения. Такой указ много проблем обнажит. Если уж что, доработаем после основательный закон.

Я повернулся к Авдотье, хищно усмехнулся.

— Пей! — негромко потребовал я, указывая пальцем на обновленный графин с водой, уже стоящий на столе.

Не нужно быть великим психологом или глубоким знатоком человеческих душ, чтобы за долю секунды понять и физически прочувствовать тот липкий, животный страх, который сковал стоящую передо мной женщину.

Ее лицо мгновенно стало пепельно-серым. Мышцы лица неестественно перекосились, будто прямо сейчас, на моих глазах, у нее случился инсульт. Глаза расширились от ужаса. Руки, держащие поднос, мелко, а затем крупно задрожали.

Серебро предательски звякнуло. Она не удержала вес. С оглушительным грохотом поднос вырвался из ее ослабевших пальцев и рухнул на наборный дубовый паркет. Фарфоровая тарелка разлетелась вдребезги.

Я стоял молча, с ледяным спокойствием наблюдая, как по дорогому паркету рассыпаются дымящиеся крупинки вареной гречки, смешиваясь с подливой от печени. Тишина в кабинете стала звенящей. Только Бестужев за спиной судорожно втянул воздух.

— Иди, Бестужев! — прикрикнул я на него.

Дверь захлопнулась… Может ввести строгий к исполнению придворный этикет? Сколько шагов, как смотреть, стоять, дышать… Во Франции такой уже должен быть. А у нас, словно и не просвещенный абсолютизм вовсе.

— Я так понимаю, — медленно, процеживая каждое слово, произнес я, глядя на трясущуюся служанку, — поужинать мне сегодня так и не удастся?

Я медленно перевел тяжелый взгляд с рассыпанной по паркету еды на застывшую служанку. Вот вправду же… обидно за гречку и печень. Есть хочу! Причем чего-то с кровью, как бы это не звучало зловеще.

На звуки в спальню уже вбежала стража. Два гвардейца, один из которых был Степан Апраксин, пасынок Ушакова, ждали приказов.

— Взять ее. И вытрясти всё, — мой голос прозвучал неестественно ровно, даже буднично, но в звенящей тишине кабинета он хлестнул, как кавалерийский кнут. — И в этом кувшине вода может быть отравленная отравленная. И эта тварь об этом знает.

Только стала приходить в себя Авдотья, как услышала мои слова и тут же, словно из нее рывком выдернули невидимый стержень, служанка рухнула. Прямо туда, коленями на испачканный паркет, в рассыпанную гречку и куски жареной печени с луком. Она судорожно дернулась, закатила глаза так, что остались видны лишь белки, и с глухим стуком завалилась на бок, теряя сознание от нахлынувшего животного ужаса.

Два дюжих гвардейца из наружного караула, не церемонясь, жестко подхватили обмякшее тело подмышки и, волоча ее по полу, словно куль с тряпьем, потащили прочь в коридор.

Я повернулся к помертвевшему дежурному офицеру. На лбу Апраксина выступила испарина — он прекрасно понимал, чья голова сейчас висит на волоске за такой промах в охране.

— Апраксин… твой же отчим Ушаков? — я сделал к нему шаг, глядя в упор, прямо в расширенные от страха зрачки. — Всё, что она знает, каждое имя, которое она прячет в своей дурной башке — я должен узнать. Не позже, чем через час. Иначе в пыточную пойдешь ты. Исполнять!

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — сглотнув, выпалил обрадованный Апраксин, развернулся на каблуках и исчез за дверью.

Тяжелые дубовые створки глухо захлопнулись. Я остался один.

В воздухе всё еще висел аппетитный, домашний запах жареного лука и мяса, но теперь к нему стойко примешивался ледяной привкус чужой ненависти и близкой смерти. Я медленно подошел к столу и снова уставился на то место, где стоял графин. Новый уже, но опять же, возможно отравленный. Вода в нем казалась кристально чистой, искрящейся в свете канделябров. Смерть во дворцах всегда рядится в невинные, изящные одежды.

— Охранники, мать их… А то, что в комнате теперь может быть много яда и не подумали? — сказал я, пиная ногой кусок печенки.

Нужно было остановиться, выдохнуть и очень крепко подумать. Вычислить, кто именно начал двигать фигуры на этой доске, играя против меня.

Казалось бы — я Император Всероссийский. Самодержец. Вершина пищевой цепи в этом огромном, неповоротливом государстве. Но прямо сейчас параноидальная чуйка вопила в полный голос, да и холодный логический разум вторил ей, убедительно доказывая: считать себя в полной безопасности я не могу. Толстые каменные стены дворца, верные полки и сотни рослых гвардейцев у дверей абсолютно бессильны против одной запуганной или подкупленной кухарки с щепоткой мышьяка в кармане.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная злоба.

Кто еще так сильно расстроился от того факта, что я выжил после недавней болезни? Кто настолько отчаялся, загнан в угол или, наоборот, вконец обнаглел от собственной безнаказанности, что готов пойти ва-банк? Кто решился покуситься на самое, мать его, святое, что только есть в этой, повязанной на сакральности власти империи?

На мою жизнь?

Глава 15

Петербург. Зимний дворец.

30 января 1725 года

Сегодня день прям очень насыщенный. За полночь, я в трудах. Выданные мной распоряжения позавчера, вот, только сегодня исполняются. Казалось, что уже