Аудит империи - Денис Старый

И достань из сундука мой старый мундир полковника Преображенского полка. Никаких парчовых камзолов и французских кружев. Завтра я буду говорить с ними на языке, который они понимают лучше всего. На языке силы.

Ну а пока переодеваться буду, приложу вареную луковицу. Слышал, что она может гнойники подчищать еще. Буду ли когда полноценным человеком?

Был вечер, а дел столько, что на несколько рабочих дней хватило бы.

— Пойду я к внукам нынче схожу, — сказал я, потом усмехнулся. — Хоть и ночь тут сиди, а дела в порядок по чину приведи. И чтобы по утру у меня на столе были все бумаги от всех коллегий.

* * *

Петербург. Дом Юсуфовых.

29 января 1725 года. Ночь.

В этой потаенной комнате необъятного дворца князя Григория Дмитриевича Юсупова всё утопало в густом, малахитовом цвете. Пусть древний род давно принял православие и верой и правдой служил империи, но в крови старого князя всё еще жила непреодолимая, подсознательная тяга именно к этому оттенку — священному цвету его далеких мусульманских предков.

Однако длинный дубовый стол, установленный в центре малой залы, резко ломал эту изумрудную гармонию. Он был накрыт тяжелой скатертью из алого шелка. При свете дрожащего пламени десятков свечей этот пунцовый шелк казался свежей, еще не свернувшейся лужей крови. Словно зловещий символ тех кровавых и страшных мыслей, что сейчас роились в головах людей, собравшихся за этим столом.

Князь Алексей Григорьевич Долгоруков, его юный сын Иван Алексеевич, граф Иван Толстой и сам хозяин дома, князь Юсупов… Они ждали. Ждали только одного человека, без которого этот смертельно опасный разговор не мог быть начат. Ждали Остермана.

Стол буквально ломился от изысканных яств. Центральным блюдом, возвышавшимся на огромном серебряном блюде, был традиционный для этого дома восточный плов с бараниной, источающий густой аромат шафрана и зиры. Рядом высились горы золотистого чак-чака, с которого густыми, тяжелыми каплями сочился янтарный мед. Но к еде никто даже не притронулся. От собравшихся за столом вельмож — пусть и фигурально, но почти физически осязаемо — сочились желчная злоба, липкий страх и абсолютное взаимное недоверие.

— Мы так и будем в рот воды набравши сидеть? — глухо, сдерживая клокочущее раздражение, спросил хозяин дома, Григорий Дмитриевич.

В полутьме коридора, за тяжелыми бархатными портьерами, застыла его юная дочь, Евдокия Григорьевна. Осторожно выглядывая из-за угла, она вглядывалась в лица гостей пронзительными карими глазами. Девочка тихо вздохнула. Она слишком хорошо знала своего отца, знала малейшие интонации его голоса и язык тела. От того звериного напряжения, что сейчас сквозило в подрагивающих плечах ее отца, почитаемого в доме как божество, Евдокии стало физически больно и страшно. Интуиция кричала ей уйти. Развернувшись, она подобрала юбки и быстро, бесшумно посеменила прочь по коридору. Сейчас в этом крыле дворца вершились дела, за которые рубили головы на плахе, и это было точно не время для детских забав и подглядываний за гостями.

Тяжелые двери наконец отворились. В залу, кутаясь в теплый плащ поверх дорогого камзола, медленно, шаркая ногами, вошел вице-канцлер Российской империи — Генрих Иоганн Фридрих, он же Андрей Иванович Остерман.

Едва он опустился на стул, тяжело дыша, тишину разрезал звонкий, нетерпеливый юношеский голос:

— Скажи свое слово, Андрей Иванович! Что нам делать? — горячо потребовал княжич Иван Алексеевич Долгоруков.

Его молодость, граничащая с импульсивным отрочеством, требовала сиюминутных, быстрых и радикальных решений. Ивана изнутри распирала дикая гордость от того факта, что он допущен за этот покрытый алым шелком стол, что он сидит на равных с сими прославленными, седыми мужами, вершащими судьбу государства.

Князь Алексей Григорьевич Долгоруков медленно повернул голову и посмотрел на сына. В этом ледяном, тяжелом отцовском взгляде читалось недвусмысленное предупреждение: *«Заткнись. Ты ведешь себя неуместно»*. Юноша вспыхнул, но покорно опустил глаза.

Остерман тем временем достал батистовый платок и зашелся сухим, надсадным кашлем. Он кутался в свой плащ, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень физического истощения.

— А что мне сказать… больному да убогому? — слабым, дребезжащим голосом произнес Андрей Иванович, промокая платком губы. — Уж уши мои плохо слышат интриги ваши… Глаза мои плохо видят, кто куда метит. Тяжко мне говорить, горло воспалилось, того и гляди Богу душу отдам. Я бы и вовсе не пришел, да только обещался вам…

Он врал. Все присутствующие знали, что этот гениальный немец врет, как дышит. Болезни Остермана всегда обострялись именно в тот момент, когда нужно было принимать смертельно опасные политические решения.

Резкий, хлесткий звук разрезал тягучую атмосферу залы — это князь Голицын с сухим щелчком захлопнул свою серебряную табакерку.

— Оставь этот площадной театр для безродных денщиков вроде Меншикова, Андрей Иванович, — голос Дмитрия Михайловича прозвучал надменно и холодно, как удар стали о лед.

Голицын медленно оперся руками о край стола и чуть подался вперед. Свет свечей выхватил его высокий, изборожденный морщинами лоб и жесткую линию презрительно искривленных губ.

— Мы здесь собрались не для того, чтобы микстуры тебе выписывать. Государь очнулся. И если он в разуме, то скоро начнет сносить головы, не разбирая чинов. А посему кончай юродствовать. Раз уж пришел — говори прямо, с чем пожаловал, пока наши шеи еще не примеряют пеньковые шарфы на шею. Что замышляет император?

— Да кабы знать наверняка, так и сказал бы, — неуверенно отвечал Остерман.

— А ты, как я посмотрю, и нашим, и вашим⁈ Всем разом угодить собрался, Андрей Иванович⁈ — басовитым, полным ярости голосом прорычал Юсупов, резко привставая со своего резного стула.

— Бам! — Тяжелый, унизанный перстнями кулак князя с чудовищной силой обрушился на ни в чем не повинную столешницу.

Жалобно звякнул дорогой саксонский фарфор, испуганно зазвенел хрусталь, подпрыгнуло фамильное столовое серебро. Красное вино выплеснулось из кубков на красную скатерть, сливаясь с ней.

— А ты сел бы, князь, — процедил сквозь зубы граф Иван Петрович Толстой, не меняясь в лице. — Или мне тоже по столу кулаками колотить прикажешь? Уймись. Брата моего убили. Меня самого давеча арестовать хотели, едва с собаками не пришли, да пока я отговорился, время выторговал. Но решать надо прямо сейчас, а не посуду бить.

Остерман, не обращая внимания на ярость Юсупова, требовательность Голицына, медленно оперся руками о подлокотники и начал тяжело подниматься со стула. Он брезгливо поправил кружевные манжеты.

— Пойду я, пожалуй, — тихо, но абсолютно членораздельно произнес Андрей Иванович. Воцарилась мертвая тишина.

— А ну сядь! — угрожающе прошипел Юсупов, и рука старого рубаки инстинктивно дернулась туда, где на поясе должна была висеть сабля.

Остерман выпрямился. Вся его напускная старческая немощь и болезненность мгновенно испарились. Из-под полуопущенных