Аудит империи - Денис Старый

можно ложиться спать, даже нужно, а я работаю. Однако то, что сейчас происходило назвать работой может только такой черствый человек, как я. Хотя и черствость что-то отступает, выпячивая наружу неведомое… человеческое.

Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и молча смотрел на этого маленького волчонка. Мальчишка лет десяти, не больше, исподлобья зыркал на меня. В его светлых глазах плескалась такая концентрированная, недетская ненависть, что, казалось, дай ему сейчас в руки кинжал — он не раздумывая кинется на меня и всадит клинок прямо в горло.

Тут же была и моя внучка.

Наталья в свои десять лет выглядела пугающе взрослой. Ублюдочная мода восемнадцатого века, заковывавшая детей в жесткие корсеты и тяжелые парчовые платья, делала ее похожей на фарфоровую куклу, маленькую копию взрослой фрейлины. Но куклой она не была.

У нее было узкое, породистое лицо с тонкими, аристократичными чертами, доставшимися от матери-немки из древнего рода Вельфов. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой резко выделялись темные дуги бровей. Но главное — это были ее глаза. Не по-детски серьезные, глубокие, с затаенной печалью и настороженностью загнанного зверька. В этих глазах читался ум, совершенно не свойственный ее возрасту.

Она стояла идеально прямо, сложив тонкие ручки на животе, и смотрела на меня в упор. Без слез, без страха, но с инстинктивной готовностью в любую секунду заслонить собой брата. В ней чувствовалась стальная, скрученная пружина. Маленькая женщина, вынужденная стать матерью своему брату в этом змеином гнезде, где каждый первый вельможа спал и видел, как бы использовать сирот в своей игре.

Если в Наталье преобладала холодная немецкая стать, то мальчишка был пугающе красив какой-то ангельской, почти девичьей красотой. Светло-русые, вьющиеся крупными кольцами волосы (обошлось без пудреного парика), нежный румянец на щеках, изящный, тонко вылепленный нос и огромные, ясные глаза. Он был одет в богатый камзольчик из синего бархата с кружевным жабо, которое уже успел где-то слегка помять — выдавая непоседливую мальчишескую натуру.

Но сквозь эту хрупкую, картинную внешность херувима уже сейчас, как острые камни сквозь весенний снег, проступала дикая романовская порода. Упрямый, тяжеловатный подбородок — точно такой же, как тот, что я сейчас видел в зеркале. Капризно изогнутая линия губ. В его взгляде, метнувшемся на меня, страх перед грозным дедом-тираном мешался со скрытым, пока еще неосознанным высокомерием принца крови. Волчонок. Красивый, избалованный, недолюбленный и смертельно опасный в будущем волчонок.

Они стояли передо мной — темноволосая, строгая девочка-старушка и золотоволосый, нервный мальчишка. Последняя законная кровь империи.

Взяв трость, я медленно, стараясь не делать резких движений, обошел стол и приблизился к нему. Глухой стук дерева о паркет гулял по притихшему кабинету. Я склонился, протянул руку и пальцами осторожно приподнял упрямый подбородок мальчишки, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Затем перевел взгляд на стоящую рядом с ним родную сестру. Наталья Алексеевна вытянулась по струнке. В свои юные годы она выглядела слишком серьезной и по-женски измученной.

Как может быть усталой женщина, всю себя посвящающая воспитанию ребенка. Уволить к чертовой матери всех нянек и мамок, которые занимаются воспитанием этих детей. Они же предоставлены сами себе и живут в своем мире на двоих.

Я не знаю, что в этот момент на меня накатило. Трудно понять, откуда вдруг взялись эти пронзительные, сбивающие дыхание эмоции. То ли остаточная память тела самого Петра Великого прорвалась сквозь мою броню, то ли просто человеческая жалость ударила в голову…

Но я бросил трость. Она с грохотом покатилась по полу. Я просто сгреб в охапку этих двух замерших от ужаса сирот и крепко прижал их к своей груди. В носу предательски защипало, я ощутил, как на глаза наворачиваются горячие слезы.

Так мы и стояли. Я обнимал их, чувствуя, как загнанно бьются два маленьких сердца под дорогим бархатом. Наталья, моя внучка, боязливо, очень медленно, словно ожидая удара, всё же подняла худенькую ручку и неуверенно положила ее мне на плечо. А вот Петруша не сдался. Он стоял как деревянный солдатик, с опущенными вдоль туловища руками, до побеления костяшек сжимая свои маленькие кулачки.

Внезапно в абсолютной, звенящей тишине кабинета послышалось отчетливое шмыганье носом. Это не выдержал один из рослых, закаленных в боях гвардейцев Преображенского полка, стоявших у дверей — тех самых, что и привели ко мне Петра Алексеевича. Здоровенный детина, наверняка рубивший шведов и гонявший в хвост и в гриву персов, сейчас стоял навытяжку, смотрел в потолок и пытался незаметно смахнуть покатившуюся по усатой щеке слезу.

— Нынче… нынче всё будет иначе, — хрипло, сглотнув ком в горле, произнес я, отстраняясь. Я взял их за руки и усадил за малый стол у окна.

Там уже возвышались горки сладостей. В этом времени «конфектами» называли вообще всё: от засахаренных фруктов и леденцов до того, что впоследствии назовут изысканными пирожными. Перед их приходом я потребовал принести в кабинет абсолютно всё сладкое, что только можно было найти на дворцовых кухнях и в кладовых.

А учитывая тот факт, что моя драгоценная, ныне опальная женушка Екатерина Алексеевна была маниакальной сладкоежкой и ни в чем себя не ограничивала, поедая сахар едва ли не пудами — сладостей во дворце хватало с избытком.

Петр Алексеевич, затаивший справедливую обиду, проигнорировав марципаны, не отрываясь смотрел на свою сестру. Выглядящая не по годам мудрой, она явно была для молодого Петруши непререкаемым авторитетом, матерью и единственной защитой в этом враждебном мире. Они были круглыми сиротами. Их родная мать умерла сразу после родов Петра. А отца…

Отца убил дед. Так уж получалось, что по факту, своими собственными руками, я — точнее, прошлый владелец этого грузного тела — уничтожил своего же сына. И как не обращался я к памяти реципиента, и не понял, насколько все же приговор Алексею был справедлив.

Нет, там было за что пожурить сына, может отправить пожить в каком имении под Петербургом. Вот только не казнить, точно. Его удавили… Когда я пребывал во Гневе, сделали это.

— Жить теперь будете подле меня. Во дворце. Ни в чем нужды не зная, — сказал я, и тут же внутренне поморщился.

Нужно было срочно учиться разговаривать с ними мягче. Мой голос, привыкший отдавать команды полкам и рубить головы на плахе, прозвучал тяжело и глухо. Словно я не опеку предлагал, а зачитывал им смертный приговор.

Мальчишка вздернул подбородок. Его глаза потемнели.

— Это ты убил моего отца? А бабушку мою запер в монастыре? — ледяным, звенящим голосом спросил Петр, бросая мне в лицо самое страшное