Аудит империи - Денис Старый

— Убить! — страшным, низким рыком выплюнул он и сокрушительным ударом кулака вновь впечатал свою ярость в дубовую столешницу.

Слово было сказано. Обратного пути больше не было.

От автора:

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

https://author.today/reader/577126

Глава 17

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые, окованные медью двери поддались с протяжным, болезненным скрипом. Оставив перепуганную моим неожиданным поведением охрану за порогом, я шагнул в полумрак детских покоев. Здесь пахло жженым воском, сухими травами и тем особым, спертым теплом, какое бывает только в спальнях, где спят дети с расшатанной психикой.

Моя правая рука инстинктивно сжала набалдашник массивной трости. Я старался ступать мягко, перенося вес на здоровую ногу, левая что-то побаливала, чтобы стук дерева о паркет не разорвал тягучую тишину.

Первой я навестил Наталью Алексеевну. Десятилетняя великая княжна лежала на широкой кровати под тяжелым бархатным одеялом. Заметив мое приближение, девочка дернулась и неестественно резко сомкнула веки, старательно отыгрывая спящую красавицу. Я криво усмехнулся в усы. Умная девка. Инстинкт самосохранения в этом змеином гнезде у нее уже выработан на уровне рефлексов: притворись ветошью, когда хищник рядом.

Опираясь на трость, я нависал над ней пару секунд. Дыхание девочки было неровным, подрагивали длинные темные ресницы. «Не бойся, мышка, — мысленно произнес я. — Дед сегодня не в настроении кого-то казнить и завтракать десятилетней внучкой».

Я осторожно протянул руку и едва невесомо погладил ее по гладко зачесанным волосам. Она вздрогнула, но глаз не открыла. Умница.

Это же она уговорила-таки Петрушу, чтобы он меньше высказывал нелицеприятного, а вел себя сдержаннее. Ну и чтобы он принял мою опеку. Возможно, как просто меньшее зло, но принял.

— Простите, ваше величество, — прозвучало вчера из уст Петра Алексеевича, когда я вернулся к внукам.

— И ты прости, Петруша. Нынче все иначе будет, — отвечал я.

Не стал больше беспокоить Наталью, вышел из ее комнаты. А вот в соседней комнате, за плотной портьерой, царил хаос.

Девятилетний Петр Алексеевич, мой полный тезка и последняя, на данный момент, надежда династии, метался по смятым простыням. Светло-русые кудри прилипли к потному лбу. Мальчишка всхлипывал во сне, вздрагивал всем своим хрупким телом и бормотал что-то бессвязное, захлебывающееся.

Тень убитого отца и страх перед безумным дедом крепко держали его за горло даже в царстве Морфея. Сколько же психологических травм скопилось в этом маленьком волчонке? И что с ним будет, если я сдохну завтра, оставив его на растерзание Меншикову и Толстому?

Хотя нет… Толстой убит. И мне еще нужно разобраться в том деле. Слишком много подозрительного.

Я глухо выдохнул, развернулся и захромал прочь. Спать им еще долго. Вчерашние страсти, крики и истерики вымотали детскую нервную систему до дна.

Для меня же сон закончился. Долгие девять часов забытья — непозволительная роскошь для человека, в чьих руках зажато горло целой империи. Но мое разрушенное тело требовало передышки.

И, хвала небесам, сегодня я проснулся без изматывающей, выкручивающей внутренности боли. Почки не горели огнем, причинное место не жгло и это было сродни чуду. Неудобно и неприятно, конечно, что моча выходил через трубку. Но уже как-то и смирился. Не настолько, чтобы считать подобное физическое состояние нормой. Но достаточно, чтобы отринуть временно вопрос здоровья и заниматься делами.

Я смогу выстоять сегодняшний день на ногах. Днем, конечно, придется выкроить час-полтора на дрему, чтобы мотор не заглох, но сейчас мой мозг был пугающе ясен.

Впереди маячило важнейшее мероприятие. Собрание акционеров корпорации «Российская империя». Я, как единственный легитимный учредитель и генеральный директор, обязан был не просто задать новый вектор развития этой прогнившей конторы, но и показать совету директоров, что я жив. Смотреть им в глаза, пока они будут гадать: надолго ли государь оклемался, или это предсмертная вспышка?

Я сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете. Январский Петербург за окнами тонул в непроглядной, черной стуже. Завывал ветер, лядяшки, в которые превращался дождь по мере приближения к грешной земле, ударяли в остекленные окна. Внутри же немного пахло костром, а от печной трубы, от изразцов в бело-синих под гжель узорах тянуло теплом и уютом. До рассвета было еще далеко, но в огромном камине уже гудело пламя, отбрасывая на стены рваные тени.

Свет нескольких канделябров выхватывал из полумрака мое лицо и руки. Я механически зачерпывал серебряной ложкой жидкую овсяную кашу с разбухшим изюмом из серебряного же блюдца и отправлял в рот. Строгая диета. Вчера я позволил себе поесть лишь к полуночи, но сегодня кухня сработала на опережение.

И там сменили ровным счетом всех. Привезли смену из Петергофа, кого-то приняли на работу из тех, кто искал место и был готов кормить императора. Плохо, что среди всех кухонных служащих треть иностранцев. Пора бы уже во всем своих, русских, специалистов иметь.

В моей прошлой жизни я терпеть не мог употреблять пищу за рабочим столом. Это признак плохого тайм-менеджмента. Но здесь… у царей, как говорится в одном старом фильме, рабочий график ненормированный. Кабинет стал моей операционной, моей столовой и моей крепостью. Я и спящим работаю, и когда ковырялся бы в неположенных местах, тоже своего рода уже работа.

Очередная ложка устремилась в рот и пока я жевал, стал сверять два документа, которые просто обязаны были «бить цифрой», но они били, лишь не так, как нужно, все по голове.

— Да ну нахрен! — мой хриплый голос возмущения разорвал тишину комнаты.

Я в сердцах швырнул гусиное перо на стол. Оно лязгнуло о край бронзовой чернильницы, разбрызгав черные капли по полированному дереву. Я усилием воли заставил себя не смести к чертовой матери эти стопки бумаг на пол.

Передо мной лежали отчеты. Точнее, то убожество, которое местные управленцы называли отчетами. Бумаги из Берг-коллегии, выписки из Коммерц-коллегии, гроссбухи из Адмиралтейства. Тонны хрустящей бумаги, пахнущей пылью, сургучом и дешевым песком, которым присыпали чернила.

Я, как опытный кризис-менеджер, привык искать в документах систему. Отклонение в двести-триста рублей (хотя для XVIII века это стоимость небольшой деревни с крепостными) я бы понял. Усушка, утруска, банальное воровство на местах или отсутстивие системного образования.

Но когда в двух смежных документах, изъятых у Адмиралтейской и Коммерц-коллегии за один и тот же период, цифры на содержание флота расходятся на тридцать… на сорок тысяч рублей⁈ Это не утруска. Это катастрофа. Сорок тысяч — это несколько