Аудит империи - Денис Старый

Я должен загнать его в такие условия, чтобы этот интриган был вынужден прижаться ко мне, искать моей защиты, словно замерзший котенок, пущенный с мороза в дом, а не крутить интриги за моей спиной, выискивая более выгодные позиции. Ведь сейчас, особенно после того, как Андрей Иванович потерял трех своих бойцов, только я и могу обеспечить ему безопасность.

Тишину разорвал скрип открывающейся двери. На пороге, вытянувшись во фрунт, замер мой ординарец.

— Ваше Величество, господина Меншикова привели, — чеканя шаг, доложил Василий Суворов.

Я медленно перевел взгляд на Остермана.

— Иди, Андрей Иванович, — я небрежно, почти лениво махнул рукой на дверь. — Иди и считай конфискат всё по совести. А Александр Данилович тебе в этом святом деле поможет.

— Конфи…

— Возвращенное в казну из сворованного, — уточнил я.

Надо было видеть лицо Остермана в этот момент. Я не знаю, что потрясло его больше: то ли моя пугающе спокойная реакция на страшную тайну о заговоре, то ли тот абсурдный факт, что слова «Меншиков» и «совесть» прозвучали в одном моем предложении. Остерман побледнел, его обычно непроницаемая маска треснула. Он выходил из моего кабинета донельзя озадаченным, растерянным, почти сломленным.

Шах и мат. Не сказать, конечно, что я великий мастер подковерных дворцовых игр, но в своей прошлой жизни, работая кризис-менеджером, я насмотрелся всякого. Там, в корпоративных войнах, против меня часто плели такие интриги, что впору детективы писать. И для выживания компании, для спасения активов, порой приходилось принимать предельно жесткие, нестандартные решения.

Так что кое-какой опыт у меня имелся. Я твердо знал одно железобетонное правило: интриганов нужно бить по мозгам. Смущать их нелинейными, порой откровенно нелепыми и нелогичными ходами. Если сломать стратегию манипулятора, выбить почву у него из-под ног, то на какое-то время он зависнет, а сама интрига уйдет в небытие, дав мне драгоценное время на перегруппировку.

Встречаться лично с Меншиковым я сейчас не хотел. Данилычу я уже всё сказал. Остальное — дело техническое, не императорского уровня. Пусть носится как ошпаренный, пусть собирает верный отряд, выбивает продовольствие, порох и всё то, что понадобится ему в его нелегком деле.

Мысли сами собой свернули на Восток. Амур. То, что моя полоумная (или нет, но сознание Петра выдало именно такую характеристику) сестрица Софья по итогам Нерчинского договора, по сути, бездарно сдала цинцам великую реку — несомненный, позорный факт. Да, конечно, не лично она ставила подписи, во время переговоров Софьи и близко не было в тех диких краях.

Вот только за всё, что происходит в державе, всегда отвечает правитель. Как и в любой крупной коммерческой организации, финальная ответственность за провалы топ-менеджеров лежит исключительно на генеральном директоре. И этот исторический провал мне предстояло исправить.

Стены кабинета вдруг показались мне невыносимо тесными. Воздух сперся, пахло воском и старой бумагой. Я решил выйти во двор. Возможно, учитывая мое состояние после тяжелейшей болезни, это было преждевременно. Тело 52-летнего императора еще слушалось с трудом, суставы ныли, а в груди стояла тяжесть. Но кроме физического здоровья есть еще и психологическое. Меня до тошноты душило это ощущение — словно я заперт в золотой клетке.

Опираясь на тяжелую трость, я распахнул двери кабинета и шагнул в анфиладу.

Свет ударил по глазам. В коридоре раздался испуганный шелест тяжелых шелковых юбок. У моих покоев, словно стайка пестрых, встревоженных птиц, околачивались фрейлины моей драгоценной супруги Екатерины. Они замерли, глядя на меня со смесью испуга и жадного любопытства. Воздух был густо отравлен приторной Кельнской водой.

Я окинул их тяжелым, потемневшим взглядом. На языке крутилась едкая, злая фраза. Чуть было не рявкнул прямо в эти набеленные лица: «Шли бы вы, бабоньки, домой. Русский царь нынче — надеюсь, что временно — потерял функции быка-осеменителя!»

Наверняка весь двор, вся эта шепчущаяся братия ожидала, что вот-вот моя болезнь отступит, опала с Катьки спадет по мановению царской руки, и всё вернется на круги своя: балы, интрижки, пьяные ассамблеи.

Они заблуждаются в своих ожиданиях.

Бросив лишь холодный, мимолетный взгляд на стайку молодых женщин и не найдя в их набеленных лицах ни единой достойной взора прелестницы, я тяжело оперся на толстую трость. Тело отзывалось тупой болью, но спину я держал прямо. Неспешным, размеренным шагом, в плотном кольце гвардейцев под личным командованием Василия Суворова, я направился к выходу из дворца.

У тяжелых дубовых дверей я на секунду приостановился. Слуга, возникший словно из-под земли, почтительно и ловко накинул мне на плечи необъятную соболиную шубу. Ее благородная тяжесть легла на плечи, и меня мгновенно окутало уютное, почти домашнее тепло, резко контрастирующее с ледяными сквозняками дворцовых коридоров.

Мы вышли на морозный воздух, прошли мимо небольшого внутреннего сада. Слуги уже успели убрать грязь, битое стекло и прочие неприглядные последствия недавних пьяных гвардейских гулянок. Я подошел к небольшим кованым воротам и остановился в тени.

— Где золотые канделябры⁈ — морозный воздух внезапно разорвал истеричный, срывающийся рев Меншикова. — Золота на треть меньше по описи! Собаки! Я же знаю, сколь у меня было! Государь все узнает, воры! Воры!

Первый вор империи, «светлейший князь», орал так истошно, что того и гляди порвет связки. Лицо его наверняка пошло красными пятнами. Я мог бы небрежным жестом послать Суворова, чтобы тот заткнул глотку опальному казнокраду, напомнив, что он уже не полудержавный властелин, а подследственный, точно опальный, но с трудным заданием. Вот только я не стал вмешиваться в этот процесс. Я стоял и слушал эту симфонию жадности.

За воротами, прямо у въезда в Зимний дворец, творилось невообразимое столпотворение. Казалось, вся набережная Невы превратилась в бурлящий, замерзший муравейник. Разношерстная публика, зеваки, хмурые гвардейцы, солдаты пехотных полков, фыркающие на морозе лошади. Сюда, к стенам Зимнего, по моему прямому приказу непрерывным потоком свозили конфискат из дворцов Меншикова. Тут же, под усиленной охраной, стояли тяжелые сани с шелками и разной утварью из каравана Петра Толстого.

Я плотнее запахнул соболя, пряча усмешку. Мой план был дьявольски хорош. Кто лучше всего, до последней полушки, проконтролирует изъятие наворованных богатств светлейшего князя? Разумеется, сам Александр Данилович! Именно он станет тем самым идеальным, цепным ревизором, который насмерть перегрызет горло любому, кто попытается засунуть свою грязную лапу в «его» конфискат.

Это же чистая психология корпоративного управления! Если уж государь потребовал вернуть всё имущество, то Александра Даниловича просто насмерть задушит жаба, если хоть один канделябр, пусть даже не золотой, а захудалый серебряный, осядет в карманах проводящих