Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

И столько в этой игре радости весенней, столько любви к жизни, к солнышку яркому, к цветам, к травам, к каждой живой душе… Прикроет Гришук глаза, кажется, девчушка веселая да румяная наигрывает озорно о том, как хорошо ей живется да как любит она жизнь свою юную. Откроет – сидит у реки русалка с грустными глубокими глазами, чьих щек уже никогда румянец не окрасит, чье сердце никогда уж на песню птичью частым боем не отзовется.

«Эх, Дуняша, что же натворила ты, глупая?! И свою жизнь на самой первой струнке оборвала, и отца на старости лет одного оставила. Тебе бы на лугу плясать с девушками да парнями, через костры купальские прыгать да венки по воде пускать…»

– Чего глядишь? Говорила – умею играть, а ты не верил.

Смутился Гришук, взгляд отвел.

– Вижу, славно играешь, спору нет! И гусельки, смотри-кась, как под тебя сделаны!

Опустила Дуня голову к гуселькам, вздыхает, струны тонкие пальцами ласкает, бок березовый поглаживает, а отпустить не может.

«Не зря Демьян ворожил над ними, – усмехается Гришук, – знал слова заветные для дочки любимой».

А Дуня глаза на него подняла, прищурилась хитро и спрашивает:

– Почто тебе гусли, которые не по мерке?

Гришук будто и не понимает, к чему она клонит, плечами пожимает да ближе подходит гусли свои забрать.

– Как почто? Продам на ярмарке.

Дуня гусли к груди прижимает, отворачивается, отдавать не хочет.

– А ты мне продай!

Рассмеялся Гришук, смотрит на нее точно удивленно.

– Да чем же ты платить-то будешь, Дуняша? Ракушками да водорослями? Али рыбой речной? Рыбы я и сам наловлю, а ракушки и водоросли себе оставь!

Дуняша губы надула, нахмурилась.

– Да у Микиты в подводном царстве такие богатства, о которых ты и не слыхивал никогда! Хочешь, жемчуга натаскаю полную шапку, хочешь, камней драгоценных!

– Жемчугов и каменьев самоцветных у моей женки и без твоих складывать некуда, – отвечает Гришук. – А слышал я сказки, что есть где-то в мире зеркальце чудесное, что ни попросишь у него – все тебе покажет. Вот за такое зеркальце я бы гусельки звонкие без лишнего торгу отдал!

Еще сильнее нахмурилась Дуняша, гусельки обняла да в воду смотрит. Долго так сидела, шептала что-то беззвучно, пальцем струны задевала, то будто оттолкнуть гусли хочет, то снова к себе прижимает, наконец отложила их в сторону, кивнула, головы не поднимая.

– Будет тебе зеркальце чудесное.

Сказала и в воду прямиком шагнула.

Глава 27

Горькая иным доля выпала,

От любви безответной – хоть в реку,

Занырнула одна да не вынырнула,

Распрощалась с землею до веку.

Долго Гришук на берегу сидел, но времени зря не терял, все на гусельках играл да пел. Стало солнце к земле клониться да красною краской реку красить, высунулась из воды у самого берега Дуня, зеркальце серебряное в руке держит.

– Отдавай мои гусельки, – говорит.

– Сперва плата, потом товар, – усмехается Гришук, а сам все играет.

Подплыла Дуня ближе, бросила зеркальце под ноги гусляру.

– Забирай свою плату, а мне гусли отдай! Весь день о них думала!

Рассмеялся Гришук, поднял зеркальце, гусельки на траву положил и отошел от греха подальше: нелегко было русалке с зеркальцем расставаться, как бы утопить ни попыталась. Но Дуне не до того: подтянулась, ухватила рукой гусельки, и глазом моргнуть не успел Гришук, как она уж под водой скрылась.

– Пусть радуют тебя и Микиту эти гусельки! – крикнул ей вслед Гришук, а сам стал к зеркальцу приглядываться: неужто и правда покажет все, что пожелаешь?

Огляделся по сторонам, наклонился пониже и просит шепотом:

– А покажи-ка, зеркальце волшебное, мне мою Ясночку.

Засветилось зеркальце, побежала рябь по стеклу, как по воде, и видит Гришук окно решетчатое, у окна сидит его милая, нитки пальчиками перебирает и вдаль глядит внимательно, точно высматривает кого в вышине, а глаза-то печальные, усталые, щеки румянец не красит, губы нежные подрагивают чуть-чуть, да не в улыбке. Тяжело на сердце стало, горько, так и хочется Гришуку милую обнять, пряди ее шелковые между пальцев пропустить, уста сахарные поцелуем разомкнуть. И тянется уже невольно к холодному стеклу, да не достать до любимой.

– Потерпи, зоренька моя ясная, скоро свидимся, скоро вызволю тебя из неволи, – шепчет Гришук.

Долго любовался он на Ясночку свою, много слов ласковых и горячих шептал, но не услышать ей слова заветные, не унять тоску сердечную: сидит Ясна у окна и вздыхает тяжело. Упала слеза на зеркало, задрожала гладь, разом пропала дорогая сердцу картина. Вздохнул Гришук, зеркальце за пазуху спрятал, встал с коряги, а напротив него водяной Микита сидит и смотрит исподлобья.

– Правду говорил, любишь жену, – усмехнулся Микита. – Ишь, как к зеркалу-то всем нутром потянулся.

Нахмурился Гришук, отвернулся: не по нраву ему, что чужие глаза момент сокровенный увидели. Да только водяной едва ли его корить станет.

– Не серчай, брат, не со злым умыслом я тайну твою подглядел, а и мешать не хотел. Отчего ж ты мне правду не сказал сразу?

– Ну и стал бы ты меня слушать спросонья? Стал бы ради чужой жены свою радости лишать? – буркнул Гришук, а сам все зеркальце к груди прижимает, образ любимый в памяти лелеет.

– Твоя правда: Дуняшу бы огорчать без нужды большой не позволил, – согласился Микита, сел на ствол поваленный и ногами босыми в воде студеной болтать стала. – Ну а теперь расскажи толком, почто ты один скитаешься, коль жену так любишь?

– А ты Дуню почто утопил, коли любишь так? – отозвался Гришук недобро. – Почто с солнцем ярким да с отцом любимым разлучил?

Микита голову вскинул, глядит исподлобья, хмурится да видит, что Гришук не со зла спросил, с языка сорвалось.

– Давай меняться, гусляр? Ты мне свою историю поведаешь, а я тебе свою.

«Отчего бы и правда не поделиться с ним? – думает Гришук. – Он смеяться и смотреть недоверчиво не станет: сам не человек, так и не удивится, что жена моя тоже не нашего роду-племени. И про любовь знает, видать, не меньше моего – не поглумится».

Сел Гришук на корягу, листик заветный к сердцу прижал и рассказал товарищу нежданному про судьбу свою непростую да про любовь, что, почитай, за край света ведет. Рассказывает, а сам чувствует, словно листок в руке его нагревается и от него по ладони тепло разливается. Хоть и горько про Ясночку в неволе думать, а все ж радостно, что есть она у него, ждет его и всегда ждать будет, покуда не