Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Гришук сидел на лавке напротив старца и, приглушив свои гусли, слушал неторопливый рассказ, не оскорбляя почтенной старости суетой и невниманием. Уж месяц минул с той поры, как выехал он из владений Весняны, на полях наливались соком травы, раскрывали пестрые ладони полевые цветы, птицы ставили на крыло птенцов, а бабочки торопили свой и без того короткий век. Но неспокойно было в лесах и полях, не румянились ягоды на лугах, не наливались солнцем колосья, осыпались без завязей деревья. И чем дальше ехал Гришук, тем мрачнее и скупее становились люди, предчувствуя неурожай и голод, тем неохотнее пускали гусляра под крышу и подносили миску похлебки за рассказы о дальних странах. Последние седмицы ночевал он под голым небом, кормился редкой дичью и стал уж было вовсе сторониться селений, как на русалью[6] наткнулся на небольшую деревушку, с трех сторон окруженную дремучими лесами, о которых пел сейчас, не ведая, куда зашел, слепой сказитель. За западным лесом начинался невысокий, но длинный и горбатый горный хребет, а у самого его подножья сиял в полуденном солнце золотой дворец Лады.

Местные, обласканные летней девой, были не в пример радушнее соседей и с радостью приветили гусляра, а на следующий день и пришедшего с севера косматого старика с колесной лирой[7]. Сытно накормив гостей и дав им день роздыху, собрались местные в обширной избе старосты послушать песен и сказок, так нечасто долетающих до их уединенного селенья. Гришук уже закончил свои рассказы, хотя за последний год повидал и услышал столько, что не пересказать и за три, а теперь сидел, попивая квас да слушая старика.

– В тех лесах дремучих, по рассказам стариков и старушек, что мне в деды годятся, издавна обитает сам лесной черт, леший, или, как они его зовут, лесовик. Жилище его стоит в самой древней чаще, где ветви переплетаются, закрывая небо, а моховые бороды стелются по земле. Ревниво стережет лесовик свои владенья, без откупа богатого никого не впустит, а того пуще – не выпустит. И особливо он охоч до девок молодых. Уж если взбредет в голову какой молодушке одной в лес идти, так назад уж не жди. – Старик нащупал костлявой рукой кружку с квасом, отхлебнул, обмакивая седые усы, и снова взялся за свою лиру. – Лет, может, двести тому назад у самого леса стояла деревушка, не велика не мала, не богата не бедна – словом, простая деревушка с простым народом. И был в той деревушке староста шибко жадный, а у старосты того дочка, шибко красивая. И любила та дочка в лес ходить по грибы и ягоды, а поскольку девка она была неглупая, каждый раз хозяину лесному откуп оставляла: то бусы с шеи снимет, на березку повесит, то ленту шелковую из косы выплетет. И лесовик за то ей обиды не делал: всегда лучшую полянку показывал да непременно засветло к деревне выводил. И жилось бы всем славно под богом, да староста раз прознал, что дочь его от лесовика дарами дорогими откупается, пошел в лес да все бусы и ленты, что нашел, поснимал, а самого лесовика обругал последними словами и дочери запретил ходить в лес. Только жить при лесе и внутрь не войти – все равно, что жить при кухне и у печи не греться. Пасла дочка старостина коровку, а та возьми и уйди в лес. Долго звала ее девица, да все без толку, хотела было отцу-матери пожалиться, так нет их: на ярмарку уехали. Поплакала, погоревала, делать нечего – пошла в лес. Вернулись к вечеру староста с женой, но сколько ни искали дочь, так и не нашли. Понял староста, кто ее сманил, пошел к лесу да и поджег его, только ветер налетел и весь огонь с леса на деревню в один миг сдул. Так и сгорела та деревенька, а на угольях новый лес вырос, и не найти сейчас уже о́стовов ее среди дебрей непролазных. Но с той поры говорят мудрые люди, что с хозяином лесным надо в мире жить и без нужды в его владенья не соваться. А заплутавшим в лесу одно спасение: одежду с себя снять и наизнанку вывернуть да обувь переодеть с ноги на ногу, чтобы леший за своего принял и отпустил с миром.

Замолчал старик, лиру отложил да к столу потянулся. Староста поднялся, подвинул гостям хлеб и мед и кивнул собравшимся.

– Славны ваши сказы и песни, благодарствуем! Угощайтесь, чем богаты мы, за такие сказы и попотчевать не грех. Да послушайте наших сказов. Не из далеких земель они родом, а за околицей обитают, по лесам и полям с нами бок о бок бродят. Верно, видел ты, гусляр, дворец золотой у изгорья? В нем-то и живут светлая Лада с Юном. Каждый год, как лето начнется, поднимается она по золотой лесенке из тысячи ступеней на самую высокую гору, чтобы передать отцу своему, Небу безбрежному, хрустальный сосуд с молоком волшебной козы, что вольно пасется в здешних лугах. Тем молоком все земли небо поливает и всем плодам мирским силу дает, а без него не будет ни хлеба на полях, ни яблок в садах, ни приплода скотине. Каждый год в начале лета останавливаем мы все работы, чтобы не мешать Ладе козу подманивать, и до первого дождя по домам сидим. Как дождь землю окропит – можно и в поле, и в лес, тут уж дело сделано, мы помехой не будем. Верно я говорю?

Народ согласно загудел, закивал. Староста довольно покрутил ус и вдруг посмурнел.

– Было так из века в век, сколько стоит здесь деревня наша, и ни в чем никогда нужды мы не знали, а нынче стряслось неладное: уж русальи вовсю, а дождя с самой весны нет. Ходили у Лады спрашивать, да нет их дома-то, и козы золотой не видно нигде, все луга обыскали.

«Нежто и сюда Мороз добрался? – думает Гришук. – Нет, весну раннюю ухватить он еще может: близко она от его поры, но чтоб в самое лето забраться – здесь его власти нет».

– А в лесах козу не искали? – спрашивает Гришук у старосты. – Здесь кругом они такие, что и заплутать немудрено.

Вздохнул староста, переглянулся с соседом.

– Как не искать – искали. Только дело тут тоже непростое: это для вас лесовик только в сказках и есть, а у нас вот