Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

вышине, прошуршало по ветвям, а как Гришук голову снова опустил, стоит перед ним старичок низенький, мхом по самые глаза обросший. Стоит, ногой босой шишку толкает да на гусляра смотрит глазами прищуренными зелеными.

– Знакомы будем, дед Афанасий, – не растерялся Гришук, протянул лешему руку. – Меня Гришуком звать.

Посмотрел леший на руку протянутую, попятился было, да в ногах по пьяни запутался, только успел Гришук его за руку подхватить.

– Осторожно, дед Афанасий! Тут корни выворочены, не споткнись.

Леший встал ровно, руку выпутал и смотрит на Гришука хитро.

– Никто меня именем полным уже лет полсотни не звал, а оно вона как звучит – солидно!

– Ну, так ты и сам солидный, – кивнул Гришук, – не мужик деревенский, а хозяин лесной!

Тот грудь выпятил, подбородок кверху поднял, нос от гордости аж покраснел, а Гришук мешкать не стал, протянул лешему чарку.

– Ну, за Ладу светлую, за милость ее безграничную!

Схватил Афоня чарку, в один присест осушил да как сядет на землю со всего размаха.

– Нет у тебя ни стыда, ни совести, Гришук! Заговорил старика да и споил так, что ноги вот не держат. А мне ведь нельзя пить-то, совсем нельзя.

– Это отчего же нельзя пару чарок? Ты же, кажись, бессмертный? – рассмеялся Гришук, а сам свою чарку снова под куст незаметно вылил да рядом с лешим присел и гусельки стал доставать.

– Ну как же! – вздохнул Афоня. – Ответственность на мне большая теперь, оттого и нельзя. А у тебя никак гусельки?

– Гусельки, – хохотнул Гришук и прокатил пальцами по струнам, разливая по лесу протяжный звон.

Леший мурлыкнул, как большой кот, растянулся на земле и зажмурился от удовольствия.

«Правду Микита говорил, – глядя на Афоню, улыбнулся Гришук, – наигрыш гусельный всяк любит».

Откинулся Гришук на ствол толстый и принялся перебирать струны да за лешим одним глазом поглядывать: а ну как притворится успокоенным, а сам прыг – и в заросли, все ж таки черт лесной, не человек. Но Афоня безмятежно жмурился на солнце и подпевал старинный мотив, и Гришук понемногу успокоился и запел. И понеслись перед глазами небеса высокие, птицами усыпанные, рукава речные, что поля и леса обнимают и на волнах, точно дитя, качают, листьев осенних суетливый хоровод, и за всем этим – образ любимый за морозным стеклом.

Глава 33

Под корой да под сучковатой

Сердцевина живая кроется.

Под брадою да под косматой

Сердце доброе бьется горестно.

– Тише ты, не буди, – шикнул Гришук на прискакавшую белку. – Умаялся он с вами, пусть подремлет.

Но белка ловко увернулась от гусляровой руки, прыгнула прямо на голову лешему и принялась беспокойно лепетать ему в самое ухо. Дед Афоня схватил рыжую за хвост и хотел было отшвырнуть подальше, но та, не переставая сердито тараторить, укусила его за палец.

– Ах ты, воротник бабий! – рассердился спросонья леший. – Чего покою не даешь?

Белка визгливо крикнула что-то и обиженно отвернулась, качаясь на хвосте. Афоня отпустил ее и подскочил на ноги.

– Тьфу ты, бестолковая! И чего сразу не разбудила?!

Он попытался сделать шаг, но круто накренился влево и снова повалился на землю.

– Напоил меня, бессовестный гусляр! – ворчал Афоня, пытаясь подняться. – Ажно ноги не держат!

– Да куда ж ты собрался, дед Афанасий? Мы ж только петь начали.

– Иди с мужиками пой, – отмахнулся леший, снова насупливая мшистые брови. – Не до тебя сейчас!

Гришук пожал плечами и убрал гусли в кожух.

– Этак ты к утру до дома доберешься. Дай провожу, а то, вижу, торопишься.

– Как тут не торопиться, когда дитя плачет? – вздохнул Афоня, опираясь на руку гусляра. – Проголодался поди внучек мой, а меня рядом нет, вот и расплакался.

– Внучек? – удивился Гришук.

– Внучек-внучек, – кивнул Афоня, с трудом волоча ноги. – Махонький совсем, а голосище-то ого-го! На весь лес!

Гришук прислушался, пригляделся: на деревьях суетились белки, спугивая крикливых птиц, в кустах шуршало и похрустывало, точно кто шишку лущил, в вышине, над белками и птицами, прокатывался по сонным макушкам ветер, огромной ладонью оглаживая косматую гриву. И ни слов, ни плача.

«Чудится старику на хмельную голову, – решил Гришук. – Откуда у лешего внук? Ну да бог с ним, мне бы козу найти да Ладе привесть».

Вдруг слышит: и правда, плач детский сквозь лесные шорохи пробивается, да сердитый такой, требовательный! И Афоня услыхал, головой закивал, заторопился, в корнях путаясь.

– Иду-иду, Митюша! Иду, внучек!

Хотел было гуслярову руку выпустить, да ноги с меду не держат, поворчал, а делать нечего – не дойти самому. Далеко раскатывается по лесу детский плач, всех переполошил, перетревожил. Идут Гришук с Афоней, а навстречу то белка спрыгнет, заругается, то заяц из кустов под ноги бросится, то птица выпорхнет, и все к лешему, а тот только охает и быстрее идти старается. Наконец совсем близко крик послышался, ступил Гришук вслед за лешим сквозь полосу темных елей – вынырнула из ниоткуда избушка, такая же мшистая и дряхлая, как сам леший, только вместо бороды плющ по самые окна затянул. А у избушки под коновязью крытой люлька на столбах раскачивается, криком заливается. Афоня руку Гришукову выпустил да к люльке, о столб оперся, наклонился и гладит кого-то. Перестало кричать, захныкало обиженно, заворчало тихонечко жалобно. Подошел Гришук ближе, видит: лежит в люльке мальчонка махонький, рыженький, в конопушках весь, носик острый, глазенки, точно плошки, огромные, и к Афоне ручки тянет.

– Да не могу я тебя взять: уронить боюсь, – развел руками леший. – Напоил деда-то гусляр, вишь, на ногах едва стою.

Мальчонка видит, что на руки его не берут, открыл рот пошире и давай опять лес криком донимать. Заохал, зашикал на него Афоня, принялся люлечку качать да бормотать что-то напевное – прислушался мальчуган, да все не успокоится никак, ручонки в рот тянет, кулачки мусолит.

Приметил это Гришук и говорит:

– Дед Афанасий, так он у тебя голодный!

Старик спохватился, хлопнул себя по лбу.

– А и правда! До свету еще кормил ведь! Вот бестолковый у тебя дед-то, Митюша!

Мальчик точно понял, приумолк, глядит на деда глазенками-озерами. Афоня люлечку покачал немного, пальцем внуку погрозил.

– Ты лежи тут тихо, а я пойду козочку подою.

Стоило деду пропасть с глаз, как внук снова раскрыл рот, но Афоня не вернулся, а, спотыкаясь, направился в избушку, только на ходу крикнул гусляру:

– Поиграй ему покуда, Гришук, будь другом. А то ведь оглохнем, пока доить кончу.

«И то правда, – согласился Гришук, доставая гусли. – И откуда в таком маленьком столько голосу?»

Сел на лавочку