Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Затихла кикимора, точно воем свои подавилась, вскинула глазища зеленые на Гришука, смотрит.

– Добрый ты человек, али тоже бабу бедную обмануть решил, лишь бы спать не мешала? Уйдешь утром своей дорогой, а я опять одна останусь с горем своим.

Гришук только руками развел.

– Чего ж ты от меня хочешь, коли словам не веришь?

Прищурилась кикимора, принялась глазами зелеными пожитки его оглядывать.

– А ты оставь мне то, без чего жить не можешь, за чем непременно воротишься! А коли боишься, так сам на стол положи да водицей своей побрызгай – уж тогда точно не трону, сам знаешь.

Защемило сердце у Гришука, вспомнилась жена любимая.

– Далеко от меня та, без кого жить не могу, да ее ни за что на свете не оставил бы. Единственная отрада у меня теперь – гусельки звонкие, кабы не они, так давно бы в омут с головой.

Всхлипнула кикимора, бросила прялку на пол и завыла пуще прежнего:

– И у тебя беда сердечная! Ох, бедные мы, бедные, разнесчастные! Некому нас спасти-утешить!

Нахмурился Гришук, лицо рукавом вытер: негоже ему, точно бабе, слезы лить, надобно дело исправлять. А коли привела его дорога сюда, так и кикиморе, чем сумеет, подсобит. Достал из кожуха гусли и на стол положил.

– Полно выть, Груня. Будь по-твоему: оставлю тебе зароком гусли мои звонкие, да смотри, не трогай. И за версту звон их услышу – вернусь с тебя спросить.

Закивала кикимора, зашептала быстро:

– Что ты, что ты, и пальцем не прикоснусь, хошь, богом, хошь чертом поклянусь, а хошь – матушкой моей бедной, что по дочери беспутной днем и ночью слезы льет.

– Клянись тем, что сердцу дороже всего, – ответил Гришук.

Бухнулась кикимора на колени, до самого пола склонилась, поцеловала половицы.

– Землей-матушкой клянусь, что ни пальчиком, ни ноготочком не трону я гусли твои волшебные. Чтоб мне провалиться на этом месте, если вру! Чтоб мне дома родимого век не видать!

– Ну и славно, – зевнул Гришук, возвращаясь на лавку. – Время позднее, а я утомился с дороги. Будет день – будем и дело ладить.

Постояла кикимора посреди горницы, повздыхала да и полезла в подпол. Повозилась там, точно кошка, поскулила и затихла.

Глава 36

Не кикиморы и не лешего

Берегись, гусляр, ночью черною.

Берегись человека пешего,

Берегись человека темного.

Проснулся Гришук с первыми лучами, гусли свои водицей волшебной сбрызнул и пошел, как обещал, дело справлять. Только за порог – а там уже люд собрался, таращится во все глаза. Как увидели гостя живого-здорового, крякнули, в затылках заскребли, да подойти никто не решается. Гришук и не торопит никого, знай себе вышагивает к постоялому двору – а народ за ним.

Вот зашел Гришук, хлеба и мяса холодного взял и сел у окна. Косится на него народ, перешептывается, наконец, корчмарь[11] не вытерпел, подошел.

– Народ молвит, ты в брошенной хате ночевал.

– Правду молвит, – отвечает Гришук, да с рассказом не торопится, знай себе жует.

Корчмарь постоял и прочь пошел, однако ж воротился скоро, да не с пустыми руками – с кружкой квасу.

– А как же ты с кикиморой-то сладил?

Гришук квасу отхлебнул, рукой махнул.

– Нет там никакой кикиморы, брешут!

Корчмарь так и подскочил на месте.

– Это как же нет? Куда же она делась? Ведь не с пустого места хозяева хату новую покинули!

– Ну а мне почем знать? – пожал плечами Гришук. – Видно, надоело ей одной жить, вот и прочь пошла.

Постоял-постоял корчмарь, поскреб в затылке да и ушел ни с чем, а Гришук есть не торопится: поджидает. Прошло немного времени, заходит в корчму[12] мужик чернявый, бородатый, хозяин к нему и на Гришука показывает. Пошептались, хмыкнул мужик да прямо к Гришуку и направился.

– Доброго тебе утра и дня! Позволь присесть с тобой?

– Присядь, коли место любо, – отвечает Гришук, а сам костью в зубах ковыряется и за окно поглядывает.

Мужик посидел, квасу выпил да давай к Гришуку с вопросами приставать:

– Говорят, ты из дальних стран прибыл?

– Да уж не из близких, – усмехается гусляр.

– Знать, непросто нынче в городе нашем на ночлег устроиться?

– Отчего же непросто? – удивляется Гришук. – Стоит дом пустой на окраине, заходи да ночуй!

– Это как же там ночевать? Ведь кикимора в нем сидит!

– С чего ж ты взял, что сидит она там? Целую ночь спал, никого не видал и не слыхал.

Мужик так и подпрыгнул.

– Да как же не видал? Там она должна быть!

– А ты почем знаешь?

– Так ведь заперта же она там! – горячится мужик. – Плотник, что дом ставил, запер, не выберется!

– Знать, плохо запирал, – усмехается Гришук. – Кикимора нынче непроста стала: не всякий запор на нее сгодится.

Мужик чуть с табурета не упал.

– Это как же не всякий?

– Да так вот – не всякий! Я много городов-то объехал, наслышан от людей, что кикиморы нынче хитры шибко: сперва скажется запертой, повоет даже для виду седмицу-другую, а потом хватятся – а ее нет.

Мужик совсем растерялся.

– И как же узнать, обхитрила она тот запор али нет?

Потянулся Гришук, заскрипел табуретом, будто идти торопится.

– Кабы знал я, как ее запирали, посмотрел бы, а так чего попусту воздух колыхать?

Вокруг уж люди собрались, слушают, головами качают, да не вмешиваются в разговор. Гришук корчмаря крикнул, идти собрался, а мужик следом.

– А ежели скажу, как заперта, – посмотришь?

Гришук только фыркнул.

– Да откуда ж тебе знать-то? Чай не ты ее запирал.

Зашептался народ, зафыркал смехом, но все не вмешивается, а мужик сник сперва, да видит Гришук, что неймется ему.

– Пил я с тем плотником, он мне и рассказал, – говорит мужик сам глаза прячет.

«Никак ты и есть тот плотник», – думает Гришук, а сам плечами пожимает и к выходу пробирается. Мужик не отстает, следом народ расталкивает.

– Погляди, правильно ли запор поставлен, а уж я тебя не забуду, золотом заплачу.

Остановился Гришук, повернулся к нему.

– Шапку золотом заплатишь?

– Заплачу! – не раздумывая махнул мужик и понизил голос: – Слушай, в печи, у самой трубы, в стенку тросточка камышовая вставлена. Ты погляди, может, поломалась она али вывалилась, иначе бы не выбралась кикимора никак: крепкий запор.

– Э-э-э, да разве так запирают? – отмахнулся Гришук. – Так и ребенка не удержишь, не то что кикимору. Ну да воля твоя, гляну.

– Вот спасибо, добрый человек! Ну, а я поутру завтра здесь