Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Гришук головой покачал.

– Кабы пришел ты ко мне добром, я бы и вязать не стал. А теперь почем знать, что ты мне ночью горло не перережешь али не обкрадешь, коли я веревки-то сниму?

– Помилуй! – вскинулся мужичок. – Мы же хлеб с тобой преломили! Я теперь иначе как братом тебя и звать не могу!

Потом вдруг притих, прищурился хитро.

– К тому ж вижу я, что непростой ты человек.

– Как это – непростой? – удивился Гришук.

– А вот так и непростой! – улыбнулся мужичок. – Сама Матушка тебя знаком своим отметила, чтобы никто из нашей-то братии ненароком злого чего не замыслил. Я сперва-то не приметил, потому за хлебом и полез, а как повернулся ты ко мне, ну, думаю, пропал, против воли Матушкиной пошел.

Вспомнил Гришук водяного Микиту – тот его тоже сразу приметил.

– Так ты, выходит, не человек?

– Не человек, – не отпирается мужичок. – Да тебе, я вижу, не привыкать: не впервой с нашим братом знаешься.

– Твоя правда, – согласился Гришук.

– Ну а коли так, то знаешь, что всем нам земля – матушка родимая, все от нее рождаемся да в нее воротимся, и клятву на Земле-матушке нарушить мы не можем.

Потянулся руками связанными, захватил горсть земли, лицо ею отер.

– Матушка-землица, тобою клянусь, что слово мое крепко и нерушимо. Никогда впредь зла ни словом, ни делом, ни мыслею единой этому доброму человеку не сотворю, век благодарность моя будет его в каждому дому встречать. А коли вру, пусть дом мой сквозь землю провалится и сам я вместе с ним!

Сказал так, поклонился до земли самой, насилу выпрямился. Кивнул Гришук, на всякий случай Матушку припомнил словом добрым да стал мужичонку развязывать. А тот ничего: тихо сидит, не дергается. Свернул Гришук веревку, в сумку убрал, глядит – а мужичок уже хворост из лесу тащит.

– Ночи студеные, надобно костер сделать.

Сложил кучку веток, пошептал, пофыркал на них – занялось пламя. Сел Гришук у огня, смотрит на гостя своего незваного.

– Чей ты, брат, будешь? Не леший, не водяной: те огня боятся.

Вздохнул мужичок грустно, руки к костру протянул:

– Домовой я, Тихон.

– Домовой? – удивился Гришук. – Это что ж за напасть домового из дома выгнала?

– Тиша! – взвизгнуло в кустах, и к костру выкатилась Груня. – В самом деле ты?

– Груня! – выдохнул домовой и сгреб кикимору в охапку. – Жива-таки, дуреха!

– Ой, дуреха-а-а! – завыла кикимора, утыкаясь в его бороду. – Говорил ты мне, что плохой он человек, а я не поверила! Ох, Тиша-а-а…

Груня вдруг перестала выть и подняла глаза на домового.

– А ты что здесь делаешь?

Домовой усмехнулся, снова прижимая кикимору к себе:

– За тобой пошел, дуреха.

– За мной? – выдохнула Груня. – А дом как же?

– Да на что он мне одному, – махнул рукой Тихон и кивнул Гришуку. – Вот она, напасть моя, что домового из дома выгнала.

Кикимора молчала, бессмысленно перебирая тонкими пальчиками реденькую бородку домового, а Тихон стоял, вцепившись в ее плечи, словно боялся, что, ежели отпустит, она непременно растает, точно дым в ночном небе.

* * *

– Я-то Груню с малых лет знаю, сватался даже к ней, было дело. Да отец тогда не отдал: мала еще, говорит, через годик приходи. А она возьми да и уйди к человеку, никого не спросясь, – вздохнул Тихон. – Да не к кому-то, а к этому… У него как раз мать померла да дом ему оставила, и меня вместе с домом. Тяжкое было время, думал я уйти в другой дом или вовсе в другую деревню, только непросто это – домовому с местом родным расстаться: век назад тянуть будет. А тут мужик этот бессовестный вдруг засобирался куда-то, в одну седмицу продал все хозяйство и ушел. И Груню с собой увел. Вот и получилось, что ушли они, а в дом новые хозяева въехали со своим домовым, – развел руками Тиша. – Да не один он – с семейством. Не гнали меня – честно хотели поделить дом-то, мол, мы здесь, ты здесь, да только не смог я так: у него детишки бегают, визжат, жена вон тоже, не красавица, но есть, а я один остался. И дуреха эта еще из головы не идет, все думал, как она на чужбине, люди-то не везде к нашему брату с терпением относятся, иные и обидеть могут. А тут, вишь, как повернулось. Выходит, и не любил он ее вовсе.

Тиша поутру умылся в ближайшем ручье и как-то сразу помолодел, даже голос изменился: в сумраке Гришук было того за старика принял, а теперь глядит – домовой-то не старше его. И Груня изменилась: тише стала, задумчивее, выть и причитать совсем перестала, а как ушла в лес за ягодами, послышалось из-за берез ее пение.

– Да как же ты ее нашел? – сильнее удивился Гришук.

– Да как… – Тиша пожал плечами. – Из села в село ходил да у домовых о ней спрашивал, кикимор-то по свету не так чтоб много таскается, вот и дошел. Почитай, год шарохался. – Домовой подкинул дров в костер и принялся нанизывать на острую палочку грибы, что собрала Груня. – Возвращаться надо, далеко мы от дома забрели, нехорошо это, Хозяин беспокоится.

– А что Хозяин ваш? – спросил Гришук. – Суров, говорят. Не погонит?

Тишка только рукой махнул:

– Куда ж он нас погонит? Будто надо ему, чтобы наш брат среди людей шатался и безобразничал?! Он на то и Хозяин, чтоб приглядывать за всем. А суров он только к людям, но и тех без нужды трогать не станет – не его вотчина. Да и Хозяюшка не даст. – Домовой прищурился и посмотрел на Гришука. – А ты никак боишься его?

– Не его я боюсь, – вздохнул Гришук, – а того, что скажет он. Я ведь, как и ты, за любимой еду, да только сам не знаю, далеко ли: уж которую седмицу весточки от нее нет. Отправили меня Лада с Юном у Хозяина вашего справиться, не в его ли царстве моя Ясночка.

– Вот оно как… – протянул домовой, почесывая бороду. – Значит, ты и есть Гришук-гусляр…

– А ты, никак, слыхал про меня? – удивился Гришук.

– Да кто ж о тебе не слыхивал?! – Домовой подпрыгнул и хлопнул себя по коленям. – Люди разве что, ну так им дела мало до того, что в мире творится. А у нас уж давно по рекам и лесам весть о тебе прошла, сама Матушка помогать просила чем сможем. Вот я