Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

«Нет, совсем не ледяное у тебя сердце, горе и обида его застудили», – понял Гришук.

Наконец стала ночь поле кутать, не дает уж свет от костра лица любимые разглядеть. Прижала Гордана зеркальце к груди и просит:

– Продай мне его, парень. Что душе угодно проси.

Обрадовался Гришук, так и просится на язык и платье свадебное, и князь Мороз, что не ту в жены получил. Но не дает себе спешить гусляр: надо Гордану крепче приманить. Потянулся он сладко, зевнул.

– Непростое это зеркальце, и мне непросто досталось. Да и к вечеру, говорят, торг вести – на беду. Утром видно будет.

– Хитер ты, гусляр, – качнула головой Гордана. – Ну да будь по-твоему, утром дело сладим.

Повела рукой над полем – встал шатер большой, золотом шитый, повела другой раз – рядом еще один шатер появился, поменьше.

– Это мой шатер, – показала Гордана на первый. – А этот, – простерла она руку ко второму, – твоим на эту ночь будет. Отдыхай в нем спокойно, ни холод, ни зверь дикий здесь не страшны. Да только меня обмануть не пытайся.

– Почто купцу с товаром бежать, покуда плата не получена? – усмехнулся гусляр. – А за шатер благодарствую, сладко будет под пологом его спать.

Простился Гришук с Горданой, Гнедушу у шатра привязал да спать отправился. Только не шел сон к молодому гусляру, мысли горькие душу его терзали. Велела Матушка на три дня Гордану задержать, чтобы успела Ясна платье жемчугами шитое на сестру накинуть. Гордану удержать – дело нехитрое, только как Ясночка успеет, ежели она и не помнит вовсе, зачем ей спешить надобно? День уж минул, звезды высыпали, а ни терема Морозова, ни Ясночки не видно. Так и не сомкнул Гришук глаз за всю ночь.

Глава 40

Песня звонкая ручьями растекается,

Согревает руки ледяные.

Сердце-льдинка болью сладкой мается,

Теребит сомнения былые.

Услыхала Ясна звон гусельный, удивилась.

– Это кто же в наши края зашел?

Прислушалась Метелица и едва руками не всплеснула от досады: это же Гришук-гусляр! Добрался-таки до терема ледяного!

«Нет, гусляр, – думает Метелица, – опоздал ты: как пройдет мимо терема Гордана, застынет навек сердце Яснино, будет она князю нашему женою покорной. А ты, хоть и дошел до ворот, дальше ни шагу не сделаешь!»

А Ясночке говорит:

– Видно, то сказитель слепой старый забрел ненароком. Попоет да и уйдет, не тревожься, хозяюшка!

«Да какой же это старец? – дивится Ясна. – Голос молодой, сильный. И будто знаю его откуда…»

Отложила Ясна шитье, слушает, голову набок склонив. И чудное происходит: слышит слово да другое, а третье уж наперед знает.

– Отчего мне песня эта знакома? – спрашивает она Метелицу.

А та и виду не подает, плечами пожимает.

– Так ты, матушка, долго по свету бродила, всяких песен, знать, наслушалась. А эту ты мне весной и сама певала, понравилась она тебе. Что-что, а песни слагать люди умеют! Я мужика одного бедного давешней зимой пронять пыталась, так он сперва крепился, а как стало зябко совсем, достал доску с тремя жилами да такую плясовую мне спел, что я вся ручьями изошла, еле до терема-то княжьего дотащилась.

Говорит, а сама и думает: «Как бы и тебя его песни не растопили».

Поднялась Метелица, убрала шитье.

– Ты послушай, коли любо, хозяюшка, а я покуда на стол соберу.

Вышла из светлицы, в ладони хлопнула, Бурана кликнула да велит ему:

– Лети на поле, что перед теремом раскинулось, да гусляра этого застуди насмерть! Оскорбил он князя нашего, пред его теремом песни весенние поет!

Выглянул Буран за ворота, видит: не простой мужик перед ним сидит, а старый их знакомый, самой Матушкой береженый. Испугался Буран, захлопнул ворота, к Метелице воротился.

– Гусляра этого губить – против Матушки идти, беду верную себе творить. Уж коли дошел до ворот наших, знать, судьба такая.

Долго бранила его Метелица, долго пугала, что, ежели Ясну они не сберегут, не сносить им всем голов, только Буран на своем стоит: надобно, так сама иди. Кликнула Метелица Ветер Северный, с тем же повелением к воротам его послала. Не убоялся тот, засвистел по полю, крепко на гусляра накинулся, да только и он ни с чем воротился.

– Принялся я гусляра стегать, морозить – откуда ни возьмись Гордана появилась да прочь меня погнала. Уж супротив нее не посмел я идти.

Еще пуще испугалась Метелица, прогнала помощников нерадивых, задумалась.

«Видно, нет у князя нашего никого вернее меня! Придется самой идти. Хоть и стара я стала, да против человека простого сил-то хватит».

Вышла тихонько за ворота, начала то с одной, то с другой стороны поддувать, подстужать, только Гордана и ей подобраться не дает. Сколько ни старалась старуха мимо княжны проскользнуть – не удается никак: хватает та да прочь отшвыривает. И навалилась бы на девку капризную всею силой, только Гордану трогать князь Мороз пуще всего не велел: пальчик единый застудит ей Метелица, не будет спасения от гнева княжьего. Побилась-побилась Метелица да так ни с чем в терем и воротилась. Заперла ворота на сто засовов, закрыла двери на сто замков да сугроб побольше у входа намела: не пройти гусляру, а там уж князь воротится да сам его и одолеет.

* * *

До самой ночи играл гусляр, покоя Ясне не давал. И сладко ей про весну теплую да про сестрицу милую слушать, да только сердце такой болью отзывается, что и вздохнуть нельзя. Метелица вокруг нее вьется, одеялами снежными кутает, водой студеной обмывает, только не унимается боль, от каждой песни сильнее разгорается. А и как ей уняться, коли от песен лед на сердце тает да трескается, осколками острыми колет.

«Нешто песня простая колдовства княжьего сильнее? – испугалась Метелица. – Этак он сердце-то ей растопит, если не прогнать. Да только кто ж его прогонит, коли и Матушка, и Гордана берегут?! Где же князь-то наш?»

Как спустилась ночь – смолкли гусельки, только Ясне от того не легче. Вспоминает она песни радостные, весенние, сама себе сердце бередит, да прекратить не может: льется, точно дождь с неба, песня за песней в головушку усталую, бьется, точно волны речные, о сердце-льдинку, вот-вот расколет. Измучилась к рассвету, села бусинами ледяными наряд Морозу вышивать, унялось немного сердце, успокоилось, только все нет-нет да кольнет.

* * *

А Мороз того не ведает, ходит невесело по горнице Юновой, с братьями назваными