Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

– Хоть и сурово, но по-другому никак: сама она платье зимнее надела, сама судьбу свою выбрала. Лягут снега на поля и леса, укрепится лед на сердце, станет Ясна мне послушной женой, верной помощницей. Будем с ней век за веком рука об руку идти, мир от беды в свою пору хранить.

– В свою пору хранишь, а в чужую сам беду творишь! – сердится Май. – Не успели мы с Весняной землю к лету отогреть, в негретую люди зерно посеяли – где взошло Матушкиными стараниями, а где и вовсе сгнило. Голод во всем мире великий! А за голодом, сам знаешь, другие беды потянутся так, что и в свою пору не убережешь.

Молчит Мороз, хмурится, жену нерадивую про себя ругает. Да только ругай, не ругай, прав Май: натворил он беды пуще прежних всех, с женой али без – тяжело будет исправлять. Долго спорили да Мороза бранили братья, наконец решили, что возьмут они от времени его по дню каждый вперед зимы, хоть немного дела в мире поправить. А Мороз, чтобы вновь беды не чинил, пусть эти дни у них посидит, посмотрит, к чему ревность его привела. Весняна с Ладой и рады: хоть на пару денечков, а тепло наступит, проще будет Гришуку сердце Яснино отогреть.

Сидит Мороз у Юна в светлом дворце, ведать не ведает, что беда к нему под ворота пришла, а слуги верные по домам попрятались.

Глава 41

Перед струнами да звонкими,

Перед песней да веселою

Даже сердце зачерствелое

Отзовется дробью тонкою.

Едва стал свет в шатер пробиваться, Гордана уж вокруг ходит, гусляра зовет. Гришук же к утру лишь глаза сомкнуть сумел, а на что зеркальце сменять, так и не придумал. Только надобно слово держать, обещал утром отдать – придется расстаться с зеркальцем волшебным. Однако стоило Гришуку выглянуть на улицу – позабыл он и про зеркальце, и про Гордану, стоит и диву дается: раскинулась перед ним равнина зеленая, цветами весенними усеянная. И что ни минута – выше травы поднимаются, новые цветы распускаются.

«Не иначе как Май с Весняной помочь мне взялись!» – обрадовался Гришук и к Гордане повернулся. А та стоит хмурится.

– Погляди, что из-за песен твоих сделалось! Зиме пора приходить, а в поле цветы весенние расцветают!

– Помилуй, красавица! – усмехнулся Гришук. – Не колдун я какой, чтобы вместо зимы весну сделать. Что печаль разогнать гусли могут, то правда, но чудеса творить им не под силу.

– Тогда как же ты объяснишь это? – рассердилась Гордана, руки в бока уперла, строго глядит, холодно.

Пожал Гришук плечами, почесал в затылке.

– Знать, Май с Мороза за весну позднюю спрашивает.

Задумалась Гордана, перестала хмуриться, а потом и вовсе рукой махнула.

– Может, и прав ты, да не наша забота, – повела рукой, раскинулась у шатров скатерть, яствами чудесными уставленная. – Отведай с моего стола, гусляр, а после сладим дело да расставаться будем.

– Благодарствую, – поклонился Гришук. – На сытый желудок и дело лучше спорится.

Сел Гришук у скатерти на подушки пуховые, смотрит на блюда чудесные, за что взяться – не знает.

«Больно чудны́е яства у тебя, Гордана, – думает Гришук. – Не по наше брюхо они, чую».

Улучил момент, сделал вид, будто тянется к кувшину, а сам листик матушкин к глазу поднес да сквозь него глядит. Недобро блюда чудесные светятся, холодно больно, и чем красивее на вид кушанье, тем сильнее свет холодный. Углядел Гришук хлеб да сыр – хоть и просто выглядят, а теплом домашним от них так и тянет, знать, не заколдованы. Увидала Гордана, что гусляр хлеб с сыром ест, молоком запивает, спрашивает с усмешкой:

– Отчего же ты яства заморские не жалуешь? Али зло какое ожидаешь?

Подцепила вилочкой серебряной с золотого блюдца кусочек да к себе на тарелочку переложила.

– Нашему брату простая пища привычнее, – отвечает Гришук.

– Отчего же ты вина заморского не пробуешь? – не отступает та. – Уж такого вина тебе за всю жизнь не найти.

– Нашему брату молоко парное милее.

Позавтракали, махнула Гордана рукавом, исчезла скатерть с яствами заморскими. Поднялась и говорит:

– Ну, гусляр, пора дело делать. Чего желаешь за зеркальце волшебное?

Смотрит Гришук, а у Горданы в косе ленты алые огнем горят. Вспомнилась ему сказка бабкина: не просто так Ясна платье сестре отдать хотела, ленты свои алые в обмен просила.

«Хоть немного, а помогу тебе, зорька моя ясная!» – думает Гришук, а Гордане и говорит:

– А желаю я взамен ленту алую из твоей косы в память о встрече нашей.

Удивилась та, косу за спину перебросила.

– Почто тебе моя лента?

– Горит она ярче солнца, знать, горяча должна быть, – улыбнулся Гришук. – С такой лентой и огня не надо: всегда тепло будет.

Рассмеялась Гордана, достала ленту из косы и гусляру протягивает.

– Глуп же ты, гусляр, коли думаешь, что и правда тепло от нее есть. Ну да слово свое сказал – получай ленту, отдавай мне зеркальце.

Забрал Гришук ленту, на груди спрятал, зеркальце Гордане отдал и сел за гусельки. Ходит Гордана по полю, шатры в рукава прячет да нет-нет и прислушается. Наконец не выдержала.

– Что же ты, гусляр, лето решил накликать?

А тот знай себе играет.

– Ни чародей я, ни колдун, чтобы времена года мне подчинялись, а только увидел цветы предлетние, да вспомнилось мне, как довелось мне Ладе с Юном помогать козу золотую выручать.

– Как так? – удивилась Гордана. – Расскажи!

– То сказка небыстрая, а ты в путь собиралась, – пожал плечами Гришук.

– Не пришло еще мое время, коли Май у Мороза день забрал, – отмахнулась Гордана. – Рассказывай про козу Ладину!

Тронул Гришук струны – полилась песня тягучая, жаркая, зноем летним напоенная, солнцем согретая. Сидит он на подушке пуховой, играет, а мимо весна одним днем проносится.

* * *

Едва успела Ясна сердце унять, снова гусли послышались у ворот. А вместе с ними птичье пение льется, трава поднимается, цветы весенние распускаются. И чем дольше поет гусляр, тем сильнее разгорается весна за воротами.

– Да что же он нам покою не дает! – рассердилась Метелица. – И прочь погнала бы, да князь за ворота выходить не велел.

Чувствует Ясна – отступает боль, тает, точно снег на солнце весеннем, а в груди тепло просыпается, по жилам радостью разливается.

– Погоди, не гони его, пусть поет.

Глядит Метелица: у Ясны на щеках румянец проступать стал, бусины ледяные в пальцах ее тают. Испугалась старуха, кабы вовсе сердце не растаяло от песен да от