Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Раскатилось сияние по горнице, словно солнце из сумки выплыло. Увидала Ясна шаль, руками всплеснула, засмеялась радостно:

– Ах, какой прекрасный платок! Точно солнце светит!

– И греет не хуже, – улыбнулся Гришук и шаль Ясне протянул. – Примерь, княгиня, никак по твоим плечам скроена.

Взяла Ясна шаль, на плечи белые накинула – окутало ее теплом, точно руки любимые обняли, радостно стало на душе. Смотрит на гусляра и будто видела его когда-то.

– Отчего мне лицо твое знакомым кажется? – спрашивает она Гришука и в глаза его вглядывается.

– А это другая часть твоего сна, – улыбнулся тот, и от улыбки этой сердце у Ясны затрепетало. А Гришук на Метелицу глаз скосил и качнул головой. – Да только не могу я тебе ее истолковать. Не для чужих ушей та сказка. Позволь, княгиня, на ушко тебе шепну.

Заворчала Метелица, заохала, но нахмурилась Ясна, рукой взмахнула повелительно да прочь отойти старухе велела, а сама к гусляру подошла, наклонилась поближе.

– Расскажи, милый мой гусляр, в чем смысл сна моего.

– Сокол тот – муж твой любимый, Гришук-гусляр, что через козни Морозовы за тобой на край света пришел да о сердце ледяное бьется, точно о скалу.

Схватил он Ясну, прижал к груди, стал в губы сладкие целовать жадно, шептать горячо:

– Княгиня ли, царица ли, все одно – моя ты, Ясна! Никому тебя не отдам!

Испугалась Ясна, закричала, забилась в руках крепких. Кинулась Метелица отбивать – шаль чудесная подойти не дает, так жаром и обдает, так и отгоняет прочь. А Гришук все крепче Ясну к груди прижимает, сильнее пухом золотым плечи холодные кутает, шепчет ей горячо, горько:

– Все земли я исходил от заката до рассвета самого, не щадя ни себя, ни лошади, все печали свои и чужие испил до донышка! Именем твоим сквозь снега я пробивался, от смерти лютой спасался, образом твоим единым ночами холодными согревался. Посмотри на меня, Ясна, узнай меня, зорька моя! Я муж твой, Гришук, что на край света за тобою пришел! Нешто и правда, как во сне твоем, пасть мне у ворот Морозовых, сердца ледяного не сумев растопить?!

Слушает Ясна, и сквозь страх и оторопь точно знакомыми губы сухие кажутся, точно обнимали ее прежде руки эти крепкие да нежные. Подняла глаза на гусляра – и спала пелена снежная, что взор затмевала, рассеялся туман холодный в мыслях. Видит – обнимает ее Гришук любимый, ради которого сама она к Морозу вернулась, о котором дни и ночи Небо и Землю спрашивала, о ком слезы лила безутешно. Обвила Ясна мужа руками, расплакалась горько:

– Гришук, мой милый! Застелило мне глаза пеленою снежной, перепутало мысли, лишь во сне ты мне являлся, да имя любимое ветер северный заглушал, – поцеловала мужа ласково, отстранилась, в глаза ему заглядывает. – Торопиться нам надо, покуда Мороз не воротился, платье Гордане отдать да ленты мои алые у нее забрать.

Достал Гришук ленты алые, протянул их Ясне, да сам невесел.

– Вот ленты твои алые, да только опоздали мы с платьем: ушла Гордана. Три дня у ворот твоих песнями и сказкам удерживал ее, да не удержишь зиму ни словом ласковым, ни силой.

В ужасе Ясна обнимает мужа любимого, прижимается к нему, точно спрятаться на груди широкой хочет.

– Что же наделала я?! Как забыть посмела?! Как бы знала, что ты у ворот сидишь, с первым солнышком к тебе выбежала бы, да попутал все мысли туман холодный. На край света ты за мной шел, но не сумела я тебя приветить вовремя!

– Не кручинься, милая, не плачь! – сказала Гришук, а сам руки разжать боится. – Не отдам я тебя Морозу, хоть на смерть биться мне с ним придется!

Глядит на них Метелица, и у самой сердце ледяное кричит и стонет. Не простит ей Мороз, коли уйдет Ясна из холодного терема, да ведь и так не удержать уж. До самого терема добрался гусляр из-за любви своей. Знать, сильно любовь эта грудь печет, покою не дает. Вспомнила Метелица, как многие зимы назад собирал князь Мороз жемчуга да камни самоцветные для любимой невесты, как шептал над ними в ночи звездной слова заветные. Говорил, что нет ничего крепче слов тех, а, гляди ж ты – гусляр-то здесь, и Ясна его вспомнила. Так, может, подсобить чуток – и рассыплются слова те снежинками пушистыми, разлетятся по свету, развеются без остатка? Что, ежели возможно это – судьбу вспять повернуть? Как узнать? Как миг звенящий не упустить? Махнула рукой Метелица, бросилась в светлицу Яснину, платье белое подхватила.

– С Морозом биться – гиблое дело. Берите платье Горданино да скачите ей вослед, может, поспеете. А я уж князя задержать постараюсь, сколько сумею.

Поблагодарили Ясна с Гришуком Метелицу, взяли платье подвенечное, оседлали Гнедушку да помчались заре навстречу. А старуха у окна морозного присела судьбы своей дожидаться. Коли поспеют – попирует она еще на своем веку да послужит верою и правдой зимнему князю и княгине его любимой. А коли нет – убедится напоследок, что нет никого в мире сильней князя Мороза.

Глава 44

А тебе по осенним лесам

Вечной девой шагать в тишине.

Лентой алою дразнит коса,

Плачет дождь по тебе и по мне.

Медленно шла Гордана по осеннему лесу, по привычке листья золотые да багряные срывала, а больше – поглаживала, пропускала между пальцев и прочь отворачивалась. Раздразнила встреча у ворот чувства, что так долго она за запорами ледяными держала, распалила боль, что в сердце тлела, и такая тяжесть на плечи вдруг навалилась, что ноги вовсе идти отказываются. И чем дальше от терема ледяного уходит, тем труднее каждый шаг дается. К рассвету совсем обессилела, опустилась на мерзлую траву, слезы на иней бархатный роняет, чем сердце отвлечь да боль унять, не знает. Вспомнила про зеркальце и гребень, что у гусляра выменяла, села гребнем узорчатым косу расчесать да на дальние страны посмотреть.

Смотрит: сидят в светлице у окна Лада с Весняной, вышивают да в окно темное всматриваются. Знает Гордана, о гусляре думают: успел ли? Сумел ли колдовство Морозово развеять?

«Не успел ваш гусляр, – вздыхает Гордана. – Не под силу мужику простому с самим Морозом тягаться».

Однако ж и сама уже с надеждой тайной просит зеркальце Гришука ей показать. Залило зеркальце светом белым, так что