Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

весны нежданной, улучила минутку и будто нечаянно ниточку с бусами ледяными зацепила и дернула. Раззвенелись бусины по лавке, посыпались на пол. Всплеснула Метелица руками, бросилась собирать.

– Вот гусляр, вот злодей! От песен его беспокойных руки дрожат.

– Не беда, – улыбнулась Ясна и рядом присела. – Соберем сейчас да сызнова свяжем. Знать, есть еще время до зимы, коли цветы расцветают.

* * *

А Гришук дошел в рассказе своем до того места, где увидел он козу золотую, да и отложил гусли. Гордана аж руками всплеснула.

– Что же ты играть перестал?!

– Притомился, – зевнул Гришук. – Оно вроде как дело-то нехитрое, сиди себе струны перебирай, а поди ж ты, устал, точно после покоса. Не гневайся, красавица, нет совсем мочи: я подремлю часок, а потом закончу сказку.

Потянулся сладко, на подушки откинулся и захрапел, а сам прислушивается: что Гордана делать станет. Походила та вокруг, наконец села и за шитье взялась, а как минул час, принялась Гришука будить. А тот спросонья потягивается, глаза потирает. Требует Гордана, чтобы продолжил он рассказ свой, а тот никак в толк взять не может, что за рассказ, да на чем он остановился. Долго билась Гордана, прежде чем сумела до него дотолковаться, а солнце тем временем к закату уж двигаться стало. Наконец взял Гришук гусли, заиграл снова про козу золотую да припомнил и про гребень узорчатый, и будто Лада этот гребень ему в подарок дала. Как услыхала Гордана про гребень, пристала к Гришуку и просит: покажи, мол, коли правду говоришь. Гришук на сей раз долго ломаться не стал, достал гребень – разлилось в сумерках сияние мягкое. Долго Гордана тот гребень в руках вертела и к косам своим прилаживала, наконец просит:

– Почто тебе гребень женский, гусляр? Продай его мне. Любое богатство за него проси!

А Гришук опять за свое:

– Негоже к ночи торговаться, до утра повременим.

Согласилась Гордана, раскинула в поле шатры и простилась с гусляром до утра.

Глава 42

Ой, твое мастерство, сестрица,

На счастье ли на беду?

Ой, кричат за окошком птицы,

Стучатся в слюду.

Весь день просидела Ясна у окна, песни гусляровы слушала. И от песен этих горячо сердцу становилось, щемила грудь тоска непонятная: и тяжело от тоски этой, и сладко так, что ночь Ясна прочь гонит, день продлить мечтает. А Метелица все сильнее беспокоится: растекаются бусины в пальцах жены Морозовой, тают нити снежные, того и гляди треснет последний ледок: вспомнит Ясна гусляра своего, тогда уж ничем не удержишь. Долго думала и гадала старуха, чем беду отвесть, наконец придумала. Пошла в кладовую, достала из сундука Ясниного платье белое, пообрывала часть бусин с него и в светлицу принесла.

– Пошла я, Хозяюшка, наряд твой готовить к празднику, а он, гляди ж ты, истрепался! Править надо!

Удивилась Ясна, глядит на платье, точно не узнает его.

– К чему же нынче наряд свадебный готовить?

– Как же, княгинюшка?! – всплеснула руками Метелица. – Ведь заведено у вас с князем Морозом, что каждый год в день свадьбы надеваешь ты платье свое белое, жемчугами да каменьями драгоценными шитое. Неужто с гусляром этим ты и обычаи свои забыла?

– И правда, забыла, – вздохнула Ясна. – А скоро ли день тот заветный?

– Да как же это, княгинюшка?! – заохала Метелица. – Послезавтра уж. За три дня ты всегда платье проверять идешь да правишь, ежели что не так. А нынче запутал нас с тобой гусляр проклятый, запамятовали совсем! Уж и не знаю, успеем ли теперь все исправить! Разве что сейчас сядем вместе. Да время уже позднее…

– Ничего, – ответила Ясна. – Сейчас свечку засвечу, и приступим. Будет в срок платье готово.

Села Ясна жемчугами и каменьями платье расшивать, отступать стал жар от сердца, а как стихла музыка за окном, так и забыла о гусляре, чуть не до свету за шитьем просидела.

* * *

А Гришуку и в эту ночь сон не идет: уж второй день минул, а ни терема Морозова, ни Ясночки не видно.

«Неужто совсем позабыла ты меня, зорька моя ясная, и даже песни, что вместе мы пели, не могут лед на сердце твоем растопить? Неужто напрасно я на край света шел, не увидеть мне тебя больше, не прижать к груди?»

Гонит прочь Гришук мысли горькие, да все без толку: минет срок – и не обнимать ему больше его Ясночку.

Так и промаялся всю ночь мыслями невеселыми, глаз не сомкнул. А поутру снова Гордана его завтракать зовет, да на этот раз уж без шуток коварных, все по чести.

Как позавтракали, стала она про цену за гребень спрашивать.

«Хоть ленту вторую Ясночкину на память заберу», – думает Гришук, а сам все по сторонам глядит: не появится ли где терем Морозов, не выбежит ли ему навстречу из ворот его милая. Только нет ни терема, ни Ясны, по одну сторону поле в небо упирается, по другую – лес густой. Выглядывают из травы ягоды спелые, наливаются яблочки румяные на деревьях: лето в пору входит. Только не радует Гришука лето нежданное, яблоки-ягоды не едятся.

– Что за цену ты на этот раз придумал? – торопит его Гордана. – Али снова ленту просить будешь?

– Угадала, красавица! – подбоченился Гришук. – За гребень узорчатый отдавай мне вторую ленту алую, знать, поодиночке они не греют!

– Вроде и не глуп ты, гусляр, – удивилась Гордана. – А раз не глуп, то хитер. Не могу я хитрость твою разгадать. Бери вторую ленту, да только ответь, почто они тебе? И зачем ты на край света шел, столько бед терпел? Великая сила должна быть, что влекла тебя сюда.

Совсем горько Гришуку стало, ажно слезы на глаза выступили, да стыдно перед бабой плакать. Отвернулся за гребнем, утер краем рукава глаза, сказал неласково:

– Забирай свой гребень да не спрашивай, не береди душу. Кабы была та сила так велика, как ты думаешь, иначе бы все стало. Видно, зря я шел на край света, не избыть мне горя моего.

Нахмурилась Гордана, ногой топнула.

– Да что ты о горе истинном знаешь, мужичина?! О боли, что вечно сердце точит, и ничем ее не унять!

Смотрит Гришук, а у Горданы у самой слезы на ресницах блестят.

«Даже у сестры твоей сердце от песен моих растаяло, – вздохнул Гришук. – Неужто твое, милая моя, крепче застужено?»

– Не гневайся, красавица, да ножкой не топай, – ответил он Гордане. – Разбередили мы оба раны душевные, чем унять теперь, никому не ведомо. Только напрасно