Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

– Что ты, княгинюшка?! Не велел князь пускать никого, покуда не воротится!

Топнула Ясна ногой, руки в бока уперла, глазами сверкнула сурово.

– Разве не княгиня я?! Разве не велел Мороз любую волю мою исполнять?! Как смеешь ты мне перечить?!

– Помилуй, княгинюшка! – взмолилась Метелица. – Я ведь не из прихоти тебе перечу, честь твою берегу. Срам это большой – мужика чужого без мужнего веления в дом пускать!

Долго спорили да рядились, а как сумели к согласию прий ти, так уж солнце стало к западу клониться.

Глава 43

Ой, натянуты нити-струны.

На счастье ли на беду?

Ой, тревожно в сиянье лунном

Шагаю по льду.

Распахнулись ворота ледяные, свежим снегом скрипнули. Обернулся Гришук, видит – идет к нему старуха белая, точно снегом голова выбелена.

– Погоди, гусляр, не седлай коня, – крикнула старуха. – Услыхала княгиня твою игру, изволила тебя в терем свой звать, чтобы усладил ты слух ее песнями, повеселил сердце сказками.

Отвернулся Гришук, бросил через плечо:

– Передай княгине, что запоздала она со своим приглашением. Холодает быстро, пора мне в свои края возвращаться.

Удивилась старуха, скривила губы сердито:

– Это для того ты нам три дня покоя не давал, чтобы от милости княжьей отказываться?! Ну да воля твоя, княгиня дважды просить не станет.

Развернулась Метелица и прочь пошла, а сама и не знает, рада ли, что так вышло. Суров Мороз, жесток с ослушниками, да ведь и он с Ясной несчастлив, каждый час Гордану, невесту свою, вспоминает. Ну, теперь ничего уж не попишешь.

Посмотрел Гришук ей вослед, вздохнул и подумал: «Хоть взгляну на тебя напоследок, зорька моя ясная, а там уж будь что будет!»

Окликнул старуху да лошадь к воротам ледяным повел. Ничего не ответила Метелица, ухмыльнулась только, но гнать гусляра не стала.

Миновал Гришук ворота – бросился в глаза блеск нестерпимый. Закрылся Гришук рукой, а как сумел снова видеть, узрел терем высокий, точно каменьями драгоценными переливающийся.

– Что же ты встал, гусляр? – спросила Метелица. – Али дух захватило от сияния терема князя Мороза?

– Что ярко светит терем Морозов, то правда, – ответил Гришук. – Да только немного проку в том свете, что согреть не может.

Нахмурилась старуха, распахнула перед ним двери, серебром облитые, повела гусляра сперва через палаты хрустальные, следом – через жемчужные, а после – через ледяные. Смотрит Гришук на богатства Морозовы, да не радуется сердце: ни души единой, ни травинки в тереме, все камни холодные кругом.

«Хорошо ли тебе, душа моя, одной в пустом, холодном тереме? – вздохнул Гришук. – А ежели и не одной, кто плечи твои нежные согреет? Кто к груди горячей прижмет?»

Шагнул он вслед за Метелицей в новую горницу и видит: сидит на престоле ледяном Ясночка его милая. В богатый наряд одета, жемчугами да каменьями украшена, только не весела совсем, потух огонек озорной в глазах, сидит, смотрит с тоской на камни драгоценные. Однако гусляра увидела – сверкнули глаза-яхонты, улыбка губки нежные тронула. Поднялась с престола, подошла к нему.

– Приветствую тебя, сказитель странствующий! Ты ли у ворот наших играл три дня?

Стоит Гришук, слова вымолвить не может. Рвется сердце Ясночке навстречу, так и хочется жену любимую обнять, губы сладкие дыханием горячим согреть, по стану гибкому руками скользнуть, сбросить прочь жемчуга и каменья да почувствовать, как прежде, как трепещет сердечко нежное, как прильнет к нему Ясна всем телом, обовьет руками ласковыми. Только видит гусляр: не узнает его жена, хоть и рада гостю, что одиночество ее скрасить готов.

– Что же ты молчишь, гусляр? – удивляется Ясна, в глаза его вглядываясь. – Али горло с мороза перехватило?

Хлопнула в ладоши, велела Метелице принести гостю сбитня горячего да обед теплый. Поворчала старуха, поохала, но ослушаться не посмела, принесла все, как велено было. Взяла Ясна кубок серебряный дымящийся, сама гусляру поднесла.

– Выпей, гусляр, сбитня, согрейся, отдохни за нашим столом, а после сыграй для меня.

Как ударил сбитень горячий в голову, растекся по жилам удалью молодецкой, распрямил Гришук плечи, взглянул на Ясну прямо, улыбнулся.

– Ты прости меня, княгиня, что не ответил на слова твои ласковые. Не от холода и не от голода – от красоты твоей дух захватило!

Вспыхнули щеки, опустила Ясна ресницы длинные, улыбнулась томно.

– А коли не озяб да не голоден, спой мне, гусляр, о далеких краях, где бывал ты.

Смотрит Гришук на свою Ясночку, глаз отвести не может.

«Княгиня ли, царица ли, все одно – моей будешь!» – всплыли в голове слова, что в первую ночь жене любимой шептал он. Разгорелась, забурлила кровь. Кабы сидела Ясночка ближе – не утерпел бы, схватил и целовать принялся, пока сердце ледяное не растает в руках. Но далеко сидит милая, стол, белой скатертью крытый, между ними, словно поле снежное – ступишь на него, вмиг вьюга закружит, запутает.

Долго пел и играл Гришук, сердце замерзшее согреть старался. Уж луна на небо вышла да половину пути проделала, а Ясна все так же на него глядит: ласково, да не ро́дно, не узнает мужа любимого, что такой путь ради нее проделал.

«Да неужто нет такой песни, что лед проклятый растопит?! – рассердился Гришук. – Нет же, есть одна! Песня эта даже Горданино сердце, обидой злой закрытое, растопило, а уж твое сердечко и подавно согреет!»

Посмотрел Гришук на жену печально и завел песню про чужое платье. Послушала Ясна, нахмурилась, прервала его.

– Полно, гусляр! Непросты твои песни, будет мне о чем за шитьем поразмыслить. Лучше скажи мне, многое ты видел, многое знаешь, умеешь ли сны толковать?

Глядит на нее Гришук, едва не плачет: где ж ему, мужику простому, сны толковать?! И отказать нельзя: закроются за ним ворота ледяные, запрутся на сто запоров – и не увидит он больше свою Ясночку.

– Мудреное то дело – сны толковать, – ответил Гришук. – Но права ты, княгиня: многое я повидал на свете, много загадок непростых отгадал, может, и с твоей справлюсь.

И рассказала ему Ясночка сон, что снился ей прошлой ночью, про сокола с золотыми крыльями да скалу в море бурном.

«Этот сон разгадать нетрудно, – нахмурился гусляр. – Судьба наша в том сне. Паду я у ледяного терема, Морозом сраженный, а ты будешь до конца дней душою ко мне тянуться. Не бывать тому! Пусть умру, а изменить злой рок попытаюсь!»

– Истолковать твой сон несложно, – кивнул Гришук, а сам сумку расстегивает и шаль, Ладой подаренную, вынимает. – Крылья золотые –