Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Напустились мужик на мальчонку, принялись его стращать да бранить, мол, беда общая, каждый рад помочь, а ты упрямишься, однако ж тот на своем стоит – не скажу задаром, и все!

– И чего же ты хочешь в уплату? – прищурился Гришук, а сам уж деньги считает в кармане да прикидывает, сколько отдать может, чтобы самому милостыню не просить: ехал он через места неприветливые, скуп там народ на монету.

Загорелись глазища у мальчонки, потирает ладошки перепачканные, щерится беззубо.

– Научи ты меня на гуслях играть!

Гришук аж рот открыл.

– Да не́што у тебя гусли есть?

Мальчишка грудь выпятил, нос задрал.

– Есть, да не простые – яровчатые[8]! Прошлый год еще у купца заезжего выиграл. Только у нас играть на них никто не умеет, не у кого учиться.

Смекнул Гришук, что не прост мальчонка, раз гусли у купца выиграл: купцы – народ хитрый, в два счета не обыграешь. Знать, и правда подскажет, чем лешего завлечь.

– Добро́, – кивнул Гришук. – Неси свои гусли, покажу, как пальцы ставить, невелика наука.

Мальчишка от радости завизжал и понесся к крайней избе, аж пыль столбом, а Гришук к старосте оборотился да про мальчонку спрашивает, мол, кто такой.

– Данька это, кузнеца нашего младший сын. Силы кузнечной ему не досталось, не то что старшим, да зато в зернь[9] любого обыграет. Купца того прошлый год как липку обобрал: сахар и финики всем селом до сих пор едим, ходим, вишь, как бояре, в злате-серебре, вот и гусельки у него же выиграл. Афоня и тот раз ему проигрался, так Данька потом все лето за собой стадо белок водил, покуда на мельницу в соседнюю волость не продал, – рассмеялся староста. – Хитрый мальчонка, наши-то уже все знаю, что играть с ним – без портов остаться, а приезжие хорохорятся. Да вишь ты, и путному делу учиться вздумал – игре гусельной. Будет у нас свой гусляр, уж здесь-то есть о чем спеть, за сказками в дальние страны ходить не надо.

Глава 31

Не шути с лесовым сердитым

Да зазря не думай дразниться.

Будешь крепко ты, парень, битый,

Если сможешь назад воротиться.

Не успел староста речь закончить, а Данька уже тут как тут, и впрямь гусли яровчатые под мышкой несет и приплясывает от радости. Сел на пенек против Гришука, гусли на колени положил.

– Ну, – говорит, – учи!

Рассмеялся Гришук, свои гусли достал да ребром на колени поставил.

– Гусли не миска с похлебкой: их поставить надо да к груди чуть прижать, чтобы сердцем чуял, как струны звенят. Коли правильно поставишь, их и руками держать не надо: сами крепко лежат. А коли плясать с ними охота будет, сплети ремень через шею. Так-то.

Данька запыхтел от старания, ставит гусли на колени, а они съезжают, он их снова ставит, да не стоят, вниз ползут.

– А ты их переверни, ровным ребром ставь, тогда и не будут скатываться, – подсказал Гришук.

Данька на него глазенки поднял, глянул, как стоят у того гусельки, мигом свои перевернул да как надо поставил и затаился, прислушивается – не сползут ли. Нет, теперь крепко стоят, не упадут! Заблестели глаза, схватился Данька за струны и давай их дергать что мочи есть.

– Гусли не поле с лебедой: не любят, когда их дерут, этак все струны выдрать можно, – говорит Гришук, а сам едва смех сдерживает.

Остановился Данька, задумался, смотрит на гусляра с недоверием.

– Коли тихо играть, так меня и слыхать-то не будет.

– А ты не играй тихо, – отвечает Гришук, – руки вот так поставь и легонько струну поддень, чтобы зазвенела.

Данька поставил руку как велено, поддел – и правда, звенит струна хорошо, громко и не так надрывно, как прежде. До темна просидел гусляр с любопытным мальчишкой, да только те часы минутой ему показались: сладко мастерство передавать, когда его ловить готовы, точно воду в жаркий день. Уже луна на небо карабкаться стала, когда Данька кивнул серьезно и отложил гусли.

– Вроде понял я, как на них бряцать, дальше сам разберусь. Теперь моя часть уговора. Я с Афоней много в кости играл, он меня им и научил да показал, как нашептать, чтобы выпадало всегда то, что загадаешь. – Данька достал из-за пазухи льняной мешочек и протянул Гришуку. – На, мои это, заговоренные, я их на Афоню зашептал, белок выиграл у него, сколько в бане поместилось. Никому не давал, тебе одному за то, что научил меня игре гусельной. Я ведь как гусельки заслышу, так едва душа из рубахи не выскакивает, так хочется, сам не знаю, то ли петь, то ли плясать, то ли смеяться в голос.

– Хорошо тебе гусли откликаются, славный гусляр из тебя будет, если не забросишь, – улыбнулся Гришук. – А за кости спасибо. Коли выпустит меня живым Афоня, верну, как взял.

Мальчонка, довольный похвалой его, задрал нос.

– Верни уж, пожалуйста. Они, почитай, всю деревню кормят и одевают.

Гришук едва со смеху не покатился, но удержался и кивнул серьезно, а Данька продолжил:

– С одними костями не ходи: Афоня как мне проигрался, зарок дал кости в руки не брать, так просто и не сманишь. Ты возьми с собой меду пьяного да предложи ему наперво за здоровье Матушки-земли выпить, а после за милость Отца-неба, а на третий раз за светлую Ладу. Как выпьет Афоня три чарки, ты ему сыграй на гусельках что-нибудь стариковское, а потом будто невзначай кости из мешочка вырони. Тут уж он не устоит – сам играть предложит. Только на козу золотую играть не проси, он хоть и старый, а не дурак: сразу неладное заподозрит. Играй по мелочи, а как проиграет он все, что при нем, требуй чарку дубовую, что зять ему подарил. Ему за ней домой идти, тут уж ты его не выпускай из виду, сапоги переобуй с ноги на ногу, как старец-то слепой учил, и по Афониным следам ступай тихонько, а как до избушки дойдешь, там уж и смотри, у него коза али нет.

Поблагодарил Гришук мальчонку и отпустил к отцу, а сам к старосте воротился и попросил, чтобы на заре был ему мед готов, две чарочки да хлеба краюха.

Наутро староста Гришука накормил сытно, напоил и давай снаряжать: и хлеба румяного кладет, и мяса вяленого, и сыру головку цельную. Покачал Гришук головой, выложил все на стол, только