Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

– Чай не в дорогу дальнюю собираюсь, а в лес по грибы, по ягоды, заскучать не успеете, как ворочусь. Ты и так меня приютил и накормил даром, пора и мне дело справлять, хлеб трудом отрабатывать.

Закинул мешок на одно плечо, гусельки на другое и пошел на место, которое ему накануне мужики указали. Чуть ступил на тропинку к лесу, засвистел ветер, поднял пыль и ну в глаза ее швырять. А Гришук в ответ только смеется:

– Мелко сеешь!

Сильнее ветер засвистел, камушки мелкие с дороги поднял, а Гришук отмахивается да вперед идет.

– Я, чай, не птица, чтоб меня дробью бить.

Застонала сосна на кромке леса, лапами колючими замахала, оторвалась от нее ветка небольшая и прямо в голову гусляру полетела.

«Ишь ты, черт лесной! Сразу с драки начинаешь? Ну, ничего, мы еще посмотрим, кто кого!»

Поймал Гришук ветку да принялся ею перед собой размахивать, камни и иголки разгонять, а лес не на шутку расшумелся, гневно руками сучковатыми на чужака замахивается, воет на разные голоса. Хоть и смел Гришук, а неспокойно на душе от этого воя: ни один лес его так неласково не встречал, всегда и пищу, и кров давал. Шагает Гришук вперед, а вой проклятый так за сердце и хватает, так ноги и подкашивает. Добрался насилу до полянки заветной, бросил мешок на землю, к лесу повернулся и говорит:

– Напрасно ты, Афоня, меня стращаешь, я в лесах дремучих вырос, меня ветками да иголками не запугаешь!

Расхохотался лес, заулюлюкал, пронеслось стокопытное стадо за кустами, проскребло по веткам столапое полчище, прошуршало стокрылое воинство.

– Так отчего ж ты тогда в землю врос, смельчак?! – раскатился над поляной голос громовой.

Содрогнулся гусляр, часто сердце застучало, ноги сами к деревни повернули да шаги считать пошли. Еще пуще захохотал лес древний, ветром в спину подгонять принялся:

– Возвращайся, откуда пришел, смельчак, покуда ноги тебя еще нести способны, покуда сердце твое заячье со страху не захлебнулось!

Глава 32

Сердце верное не пугается

Ни лесного недоброго шороха,

Ни иголок летящего вороха,

Ни того, кто в глуши скрывается.

До последней сосны гнал Афоня гостя незваного, только у дороги самой собрался Гришук с силами, топнул ногой, схватился рукой за листик золотой, что под рубахой висит.

– Больно ты сердит, Афоня! А ведь я не с лихим делом пришел – почтить тебя хотел.

Оторвалась ветка толстая от сосны да прямо у ног Гришуковых рухнула.

– Уноси отсюда ноги, чужеземец! Обойдусь без твоего почтения!

Гришук ветку сапогом поддел, усмехнулся:

– Воля твоя, Афоня. Хотел я с тобой чарку меда пригубить за Землю-матушку, чтобы рос твой лес выше облаков, ну да раз не любо тебе Землю-матушку славить, я с мужиками выпью, пусть на их полях урожай обильнее будет!

Подхватил Гришук мешок свой и сам уж с поляны направился. Притих лес, призадумался старый леший: страшное это дело – Землю-матушку не уважить, да чужак больно странный.

– Подожди ты, как тебя звать? – окликнул Гришука шамкающий стариковский голос.

Обернулся гусляр, а нет никого на тропинке, только кустарник колышется слева.

– Что ж я имя свое на воздух бросать буду? Ты выйди толком, поздороваемся, познакомимся.

Снова зашумел лес, заворчал сердито стариковский голос:

– На что мне с тобой знакомиться? Выпьем по чарочке за Землю-матушку, и прочь уйдешь из моего леса.

– Так с кем же я пить-то буду за Матушку? – удивляется Гришук. – Ну да воля твоя, знать, один выпью, а ты из кустов понюхаешь.

Сел Гришук на пенек, достал флягу с медом и две чарки, одну себе взял, а другую до краев налил и у кустов поставил.

– За Землю-матушку, кормилицу нашу и защитницу! Да не иссякнет ее доброта и забота вовек!

– Да не иссякнет, – откликнулся из кустов Афоня.

Не успел Гришук и глазом моргнуть, как чарка опустела.

«Этак ты и со второй свалишься», – усмехнулся гусляр, медлить не стал, снова наливает лешему.

– Хватит, хватит! – закричал Афоня. – За Землю-матушку я с тобой выпил, а теперь уноси ноги, а то как разойдусь, костей не соберешь!

– За Матушку выпил, а Батюшку обидеть хочешь? – ответил Гришук. – Ну, так я и без тебя за Отца-небо выпью! Может, он мне дождичка пошлет: больно жарко.

Засопело в кустах, заворчало недовольно:

– Что ж, давай и за Отца-небо выпьем, но потом чтобы прочь шел, а то и правда разозлюсь!

Налил Гришук лешему вторую чарку, а свою незаметно на землю выплеснул.

– Давай хоть одну чарку нормально выпьем, лицом к лицу, как честные люди?

Затрещал кустарник, швырнул в гусляра шишку сосновую.

– Вот с людьми и пей как хошь, а я тебе не человек какой!

Ничего не ответил Гришук, чарку свою поднял высоко, глаза к небу обратил.

– Вторую чарку за Отца нашего, Небо безбрежное. Да не иссякнут дары его, коими землю он осыпает.

– Да не иссякнут, – хмуро откликнулось из кустов, и вторая чарка вмиг опустела.

– Ну, а теперь прочь пошел! – икнул леший. – Нечего честной народ спаивать!

– Погоди, Афоня, – перебил его Гришук. – Давай на посошок за светлую Ладу выпьем да за милость ее и всепрощение.

Застучало, затопало, застонало в кустах, принялся в него леший сучки и шишки швырять.

– Уходи из моего леса, чертово отродье! Не хочу я больше пить с тобою!

Гришук спорить не стал, чарки в мешок кинул, флягу с медом на пояс привесил.

– Ну, как знаешь, Афоня. За Ладу я и со старостой деревенским выпью, коли милость ее тебе не нужна.

Зацепилась ветка за флягу, сдернуть пытается.

– Да стой ты, черт лесной! Давай свою чарку за Ладу! Только больше не уговаривай, за остальных сестер пить не буду: не их пора сейчас!

– Что ж я тебя неволить стану, коли ты меду моего не хочешь? – упрямится Гришук. – Я уж лучше тех угощу, кто рад ему будет.

Затрещали кусты страшно, заулюлюкал лес, завыл снова да вдруг икать принялся. Гришук так со смеху и покатился.

– Видно, и правда хватит тебе, Афоня! Иди росой похмелись да икоту в болото к кикиморе отошли, а то так ведь и будешь надрываться до ночи.

– Ты меня не поучай, зелень бескорая! Дед Афоня меру знает. Наливай, говорю, не то худо будет!

Вытряхнул Гришук чарки снова, открыл флягу, налил себе и лешему.

– Коли хочешь пить, выходи. Мне с пустым местом пить нелюбо!

Долго молчал лес, тысячей глаз Гришука разглядывал, тысячей ушей прислушивался, наконец свистнуло в