Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

«Ишь ты! – дивится Гришук. – Вроде и черт водяной, а жену любит, огорчить боится».

– Намутил ты воды, брат, – говорит он водяному. – Да только вздыхай не вздыхай, зеркальце вернуть надо как-то. Уговори Дуню сменять его на что-то, что она так же сильно любит.

Поплюхал водяной ногой по воде, погонял льдинки маленькие, да вдруг повеселел, Гришуку подмигнул:

– Это ты хорошо говоришь! Знаю я, что любит она шибко и зеркальца в обмен не пожалеет. Да только тут тебе вопрос: отдашь в обмен на зеркальце гусли свои звонкие? Были у Дуняши прежде гусельки, хорошо она мне на них игрывала, еще когда в девках ходила, а потом дела куда-то, нет-нет да и вспомнит.

– Да почто ей мои? Я ей новые сделаю, еще лучше! – отвечает Гришук. – Дело нехитрое, коли лес хороший есть в городе, к завтру сделаю.

– Вот и славно! На том и сговоримся, – улыбнулся водяной. – Завтра приходи сюда с новыми гусельками да играй, а уж я позабочусь, чтоб Дуняша услышала и за гусельками пришла.

Глава 26

Я за гусельки звонкие

Все отдам, что имею!

За их струны за тонкие

Ничего не жалею!

Нашелся в городе и лес годный, и мастера, что подсобить готовы, до темноты самой строгали да пилили, и к ночи вышли гусельки славные, аккуратные, под девичью руку сделанные. Поутру взял их Гришук да пошел на знакомый бережок, а свои у мельника оставил.

Хороши новые гусли: в меру звонкие, в меру гулкие, так и рассыпается по окрестностям веселый наигрыш, всех птиц в лесу перебудил, подпевать заставил. Играет Гришук, поет, а сам нет-нет да и подумает: «Вот бы и Ясночке моей такие сделать! Уж как она на дудочке играть мастерица, а на гусельках, почитай, лучше меня сумеет! И будем мы с ней вдвоем на праздники с гуслями ходить, на два голоса петь да играть! А мало ли песен славных на два голоса! Воротимся домой, непременно сделаю милой такие гусельки!»

Только вслед за этой мыслью веселой тоска на сердце наползает да гложет. Как его милая в неволе лютой? Как ему терем Морозов найти да Ясночку вызволить?

Задумался Гришук, глядь – а руки вслед за сердцем уже не наигрыш веселый играют, а песню грустную. Нахмурился гусляр, оборвал музыку, отложил гусельки.

– Не идет сегодня песня веселая, – вздохнул Гришук и откинулся на ствол березовый, да вдруг слышит голосок тонкий, почти детский:

– Отчего же не идет? Вон как хорошо звенела закличка, все птички подпевать слетелись!

Смотрит, а перед ним стоит девчоночка тоненькая, как тростинка, вся в веснушках озорных, веселых, на волосах рыжих длинных солнце играет радостно. Хоть и улыбается, только глаза-то невеселые совсем – серьезные, знающие грань ту, из-за которой никому возврата нет.

– Здравствуй, Дуняша! – улыбнулся Гришук. – Вижу, не одни птички на мои гусельки слетелись.

Дуня глаза потупила, солнце на щеки бледные кинулось румянец подсвечивать, да только нет румянца на бледной русалочьей коже, одни веснушки вон остались, не выцвели еще от речной воды. Стоит, раковину перламутровую в руках катает да все взгляд на гусли бросает. Наконец не вытерпела:

– Ты чего играть бросил? Хорошо же получается.

– Хорошо-то хорошо, только что-то сердце не лежит, – вздыхает Гришук и тоже на гусли кивает. – Сделал вот гусли новые, да не по мерке они мне: слишком тонкие и высокие, я поглубже звук люблю.

– А я как раз такие люблю, – улыбается Дуня, и бледное лицо снова осветил солнечный луч.

– И играть небось умеешь? – усмехается Гришук.

Повела Дуня угловатыми плечиками, носик маленький вздернула.

– Умею, невелика наука!

– Все говорят, что невелика, – поддразнивает ее Гришук. – А как в руки возьмут, так и заплачут!

Мотнула Дуня головой сердито:

– Чай, не первый раз гусли-то вижу, знаю, что это!

– Ну так сыграй, раз знаешь, – не унимается Гришук. – Похваляться каждый горазд.

Огляделась Дуня, точно кошка, сметану приметившая и хозяина выглядывающая, да головой качает:

– Нельзя мне играть. И говорить с тобой тоже нельзя, уходи.

Гришук так и расхохотался:

– Это кто ж тебе сказал, что нельзя?

Дуня палец к губам приложила, замотала головой.

– Тише ты, не то услышит нас Микита мой, оглянуться не успеешь, как утащит тебя на дно. Он ревнивый нынче жутко!

Гришук только отмахнулся:

– Видел я твоего Микиту давеча, говорили мы. Он мне и сказал, что ты гусли любишь, просил поиграть, повеселить тебя.

Говорит Гришук, а сам видит, что русалку-то бедную к этим гуселькам так и тянет. Уж сколько он ей слов насмешливых и дерзких наговорил, давно бы ушла Миките жаловаться, да все глаз от гуслей отвести не может, так и смотрит на них, так руками в платье мокрое и вцепилась, лишь бы пальцы сами к струнам не тянулись. Наконец отвернулась от гуселек и Гришука, голову вскинула:

– Ну так весели, коли Микита велел. Не то сама на дно утащу, там будешь веселить!

– Грозная ты какая, царица речная! – смеется Гришук. – Микита меня не уволок, ты и подавно не сможешь. Ну да не о том спор. Как я играю, ты уже послушала, хочу и я теперь услышать твою игру. Полно похваляться, покажи, что умеешь!

Подошла Дуня к самой реке, наклонилась, руку по локоть опустила. Затаил Гришук дыхание и что сказать не знает: вот-вот уйдет от него русалка, а вместе с нею и зеркальце серебряное, что нужно ему, чтобы милую из беды выручить. Только Дуня будто и не думала уходить. Водила-водила рукой в воде, потом наклонилась совсем низко, зашептала что-то горячо да взглядом на гусельки показывает, а те так на солнце струнами серебряными и сверкают, так и манят. Пошепталась с водой, поспорила, потом вскочила на ноги радостная и прямо к гуслям кинулась.

– Разрешил Микита на гусельках поиграть? – догадался Гришук.

Дуняша носик вздернула, фыркнула, точно кошка:

– Неужто я его спрашивать стану?! Я его просила, чтоб тебя он не топил сгоряча.

Усмехнулся Гришук, да спорить не стал, присел на коряжку, солнцем весенним согретую, смотрит, что Дуняша делать будет. А та прямо на землю уселась, гусельки на колени положила и в самом деле заиграла. Так и бегают пальчики тонкие по струнам, перелетают мотыльками легкими с одной на другую, там дернут, здесь заглушат – и вот уже трель птичья раздается, капель лесная звенит, ветер ветвями шумит.