Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Крупный эфирный жако, угольно-серый, с умными недобрыми глазами-бусинами, прибыл в роскошной клетке вместе с заплаканной хозяйкой. Стоило мне наклониться к нему, как птица распушилась, набрала полную грудь воздуха и выдала тираду такого отборного, виртуозного мата, что Саня выронил швабру, а Ксюша на всякий случай зажала уши Шипучке. Ругался жако не кое-как, а с чувством, с расстановкой, с богатой интонацией, и притом чужим скрипучим мужским голосом.

— Это он голосом моего бывшего, — всхлипнула хозяйка, пунцовая от стыда. — Слово в слово, точь-в-точь. Тот так орал перед самым разводом, каждый божий вечер. Я уж и тряпкой клетку накрываю, и в чулан уношу, без толку. Соседи в стенку стучат, участковый дважды приходил на жалобы.

Я осмотрел птицу. Жако был здоров как бык, проблема сидела не в теле, а в эфирной памяти.

— Звукоподражание у жако завязано на отдельный эфирный канал, — объяснил я. — Ваш красавец намертво записал самый громкий и яркий эпизод своей жизни и теперь крутит его на повторе, как заевшую пластинку. Само не сотрётся, хоть сто лет ждите. Но есть капли, мягкий блокатор эфирного звукоподражания. Немым его они не сделают, «привет» и «хороший птиц» он говорить сможет. А вот доступ к той старой громкой записи приглушат, и через месяц-полтора ваш бывший наконец-то замолчит.

Хозяйка чуть не расплакалась уже от облегчения и ушла, прижимая к груди клетку с присмиревшим сквернословом и заветный пузырёк капель.

К позднему вечеру клиника опустела. Ксюша перевернула табличку на «закрыто», доплелась до стула и устало потёрла виски. Саня не стал даже искать стул, он просто сполз спиной по стене на пол и вытянул гудящие ноги поперёк прохода.

— Всё, — объявил он куда-то в потолок. — Я умер. Официально, со справкой. Ноги не ходят, руки не держат, мозг отключился ещё на коте с банкой. Хороните меня вот прямо тут, под прейскурантом.

Я и сам был выжат досуха. День без Денисова стоил нам троим двойной нормы, и поясница ныла так заунывно, что я всерьёз прикидывал, не лечь ли рядом с Саней и не помереть ли за компанию.

Ксюша между тем, кряхтя по-старушечьи, отперла сейф под стойкой, выгребла дневную выручку вместе со всем, что копилось там неделями, и принялась за свой вечерний ритуал, пересчёт. Разложила купюры по пачкам, разгладила уголки, защёлкала клавишами калькулятора. Я наблюдал за ней вполглаза, лениво прикидывая, дотянем ли мы сегодня хотя бы до миллиона восьмисот.

Калькулятор пискнул, подбивая итог. Ксюша замерла. Потом моргнула, посмотрела на экранчик ещё раз, пересчитала верхнюю пачку заново, и глаза у неё сделались круглыми, точь-в-точь как у того жако.

— Михаил Алексеевич… — прошептала она. — Саня…

— Чё там? — Саня приоткрыл один глаз. — Опять не бьётся касса? Опять недостача?

Ксюша подняла на нас сияющие, влажные глаза и проговорила медленно, раздельно, словно боялась спугнуть саму цифру:

— Два миллиона. И сверху ещё десять тысяч. Ровно. У нас в сейфе ровно два миллиона десять тысяч рублей.

В приёмной повисла тишина.

А потом Саня взвился с пола, будто и не помирал.

— Сколько⁈ — заорал он на всю клинику. — Два лимона⁈ Ксюха, не шути так с уставшим человеком, я ж не выдержу! Пересчитала, точно⁈

— Трижды пересчитала! — Ксюша вскочила, размахивая бумажной лентой калькулятора, как флагом. — Ровно два миллиона десять тысяч! Мы дошли! Михаил Алексеевич, мы накопили, мы правда накопили!

И тут их прорвало. Саня сгрёб Ксюшу в охапку и закружил по приёмной, она завизжала и захохотала, Шипучка перепуганно сиганула на стойку, с потолка возмущённо заухал разбуженный Феликс, требуя немедленно прекратить несанкционированное ликование в неурочный час, а из стационара недоумённо подал голос Паскаль, интересуясь, не дают ли там, часом, добавки. Двое моих ребят скакали по залу, как дети у новогодней ёлки, и от давешней смертельной усталости не осталось в них ни единой капли.

Я стоял, привалившись плечом к косяку, смотрел на этот счастливый сумасшедший дом и улыбался так широко, что заломило щёки. Я начинал с пустой коробки на глухой окраине, с банковским долгом за плечами и одним-единственным барсом на руках. А сегодня в моём сейфе лежала ровно та сумма, которую я когда-то загадал как несбыточную. Цель, к которой мы ползли всеми правдами и неправдами, через заказные статьи, проверки, шпионов и ночной дым, была наконец взята.

— Ну что, — сказал я, и оба разом обернулись на мой голос. — Завтра буду звонить Панкратычу.

Глава 10

Я медлить не стал и начал с того, ради чего мы два месяца рвали жилы. Поставил телефон на стойку, включил громкую связь и набрал номер. Ксюша застыла с тряпкой в руках, Саня перегнулся через стойку всем корпусом и оба уставились на трубку так, словно от неё сейчас зависела вся их жизнь. В общем-то, так оно и было.

Я и сам, признаться, волновался. Эта цифра, два миллиона, висела передо мной недостижимой морковкой, я гнался за ней, а теперь она лежала в сейфе, оставалось сделать один звонок, чтобы превратить её в стены, столы и будущее.

— Семён Панкратыч, добрый вечер, — сказал я, когда на том конце сняли трубку. — Покровский беспокоит. У меня хорошие новости. Мы готовы. Сумма на аренду и ремонт собрана, до копейки. Берём соседнее помещение, как договаривались.

В трубке крякнуло, кашлянуло, а потом раскатился густой довольный бас, от которого едва не задребезжал тонкий термос на стойке.

— Ну, Покровский! Ну, даёшь! — гудел Панкратыч. — Молодец, уважаю. Добро, помещение за тобой, держи карман шире, никому другому не сдам, слово купеческое. Только вот закавыка вышла, я сейчас по своим делам за город отъехал, на фазенду, к. неважно кому… тут у меня и связь через пень-колоду берёт. Раньше понедельника никак не обернусь. Как приеду, сразу к тебе заскочу, бумаги подпишем, по рукам ударим, и копай свой ремонт на здоровье. Ключ от смежной двери у тебя на руках, так что заходи, прикидывай и обживай. Считай, твоё.

— Спасибо, Семён Панкратыч, — я не сдержал улыбки. — Ждём в понедельник. С бумагами.

— Жди, жди. Никуда твоё помещение не денется. И это, Покровский… — бас вдруг смягчился, потерял купеческую раскатистость. — Молодец, говорю. С голого нуля поднялся, без папиных денег и без блата. Редкость по нынешним временам. Уважаю. Ну, бывай.

Он отбился. Я