Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

парка. За воротами, в глубине, сквозь голые верхушки деревьев тускло просвечивал огромный старинный купол из стекла и чугунного литья, мутно блестевший под пасмурным небом, как перевёрнутая хрустальная чаша.

— Приехали, — я расплатился с водителем, выбрался первым и подал ей руку. — Дальше пешочком. Тут уже совсем близко.

Олеся выбралась из машины, оглядела пустой парк, наглухо запертые парадные ворота, мутный купол вдалеке и посмотрела на меня с весёлым, недоверчивым подозрением, но руки не отняла.

Я провёл её через приоткрытую калитку, по выложенной мокрым камнем дорожке между спящих клумб, к высоким стеклянным дверям под куполом. Толкнул тяжёлую створку и мы шагнули внутрь.

И серое утро осталось снаружи, за стеклом.

Внутри купола стояло лето. Густой, тёплый, влажный воздух обнял нас прямо с порога. Со всех сторон поднималась буйная, дикая зелень, широкие глянцевые листья размером с поднос, тугие плети лиан, древовидные папоротники, тянущиеся к самому стеклу. Но не зелень была здесь главным чудом.

Это была старая эфирная оранжерея, одна из тех, что строили век с лишним назад богатые чудаки, без памяти влюблённые в живой эфир. И она была жива до сих пор. По стеблям лиан, прямо под полупрозрачной кожицей, текли вверх крошечные золотистые искры, будто светящийся изнутри сок.

Огромные раструбы цветов горели ровным мягким неоновым светом и свет этот мерно, неторопливо пульсировал, словно цветы медленно дышали во сне. А в тёплом густом воздухе под куполом неспешно порхали крупные эфирные бабочки размером с ладонь, и каждая тянула за собой тающий шлейф мерцающей пыльцы, что золотой моросью оседала на листья.

Фамтех во мне по въевшейся привычке тут же дёрнулся определить вид этих бабочек, прикинуть на глаз уровень их Ядра, оценить здоровье эфирных каналов в светящихся стеблях. Я придержал его за шиворот.

Не сегодня. Сегодня я не врач. Сегодня я просто смотрел, как же это красиво, и впервые за очень, очень долгое время не выискивал в красоте скрытую патологию.

«…тепло… сладко… чужие пришли… добрые… летим дальше…»

Одна из бабочек качнулась прямо над нами, обдала меня лёгкой тёплой волной любопытства без единой капли страха и неспешно уплыла к светящимся цветам, по своим важным бабочкиным делам.

А посреди всего этого тихого великолепия, у маленького водопада, журчавшего по замшелым тёмным камням, был накрыт плетёный столик на двоих. Термос с горячим кофе, корзинка свежих круассанов, ещё хранивших тепло пекарни, мягкий клетчатый плед, заботливо переброшенный через спинки плетёных стульев. И ни единой живой души вокруг, кроме нас двоих и бабочек. Я снял эту оранжерею на всё утро.

Целиком. Только для нас.

Олеся остановилась как вкопанная. Она стояла, приоткрыв рот, и широко раскрытыми, заблестевшими глазами смотрела то на светящиеся изнутри цветы, то на бабочек, чертивших в тёплом воздухе золотые петли, то на накрытый у водопада столик. Потом медленно, словно боясь спугнуть, повернулась ко мне.

— Вау… — выдохнула она едва слышно. — Покровский… Да это просто чудо какое-то. Это правда всё ты? Сам придумал, сам устроил?

— Бывают у меня иногда просветления, — я улыбнулся, изо всех сил стараясь не слишком уж явно гордиться собой, и подвёл её к столику. — Проходи, садись. Кофе стынет, а я тебе обещал, что будет горячий.

Она опустилась на плетёный стул, я набросил ей на плечи плед, разлил из термоса кофе, душистый пар поднялся над кружками, смешиваясь в воздухе с золотой пыльцой. Олеся обхватила горячую кружку обеими ладонями, отпила, зажмурилась от удовольствия и подняла на меня глаза, в которых плясали разноцветные отсветы светящихся цветов.

— Знаешь, — сказала она негромко, грея пальцы о кружку, — а ведь ты совсем не такой сухарь, каким прикидываешься у себя в клинике. Там ты вон какой суровый, а тут вон чего устроил.

— Тсс, — я сел напротив и накрыл её свободную руку своей. — Это страшная врачебная тайна. Не выдавай меня персоналу, подорвёшь авторитет.

Олеся прыснула в кружку, и одна из эфирных бабочек, привлечённая то ли паром, то ли её смехом, спланировала вниз и устроилась прямо на её распущенных волосах, мерцая золотой пыльцой, как живая брошь. Олеся замерла, боясь спугнуть, и посмотрела на меня такими счастливыми глазами, что у меня сжалось в груди.

Я тихонько достал телефон и, пока бабочка не уплыла по своим делам, успел сохранить этот кадр, Олеся в светящемся лете, с золотым крылатым гребнем в волосах. На память. Потом мы пили кофе, ломали круассаны, говорили о всякой милой ерунде и просто молчали, и молчать с ней оказалось так же легко и хорошо, как говорить.

Мы остались вдвоём посреди этого светящегося тёплого лета, спрятанного под стеклянным куполом от всего серого холодного мира, и впервые за очень долгое время нам совершенно некуда было спешить. Я смотрел на неё, на отсветы цветов в её волосах, и думал, что вот ради таких вот украденных у суеты утр, наверное, всё оно и затевалось.

* * *

В пет-пункте было тихо.

Ксюша уже по третьему кругу протирала стойку, больше для порядка и от безделья, чем по необходимости. Народу с самого утра зашло всего ничего, Денисов неторопливо, обстоятельно осмотрел пуделя с подстриженными помпонами, выписал хозяйке мазь от опрелости и теперь дописывал карту своим красивым, разборчивым почерком.

Саня лениво возил тряпкой по смотровым столам, отвлекаясь на телефон и хихикая над чем-то своим. Без Михаила Алексеевича пет-пункт будто сбавил обороты, притих и Ксюше эта непривычная тишина была даже приятна. Хозяин отдыхал, и отдыхал заслуженно, и она искренне, всем сердцем за него радовалась.

Шипучка дремала на краю стойки, свернувшись колечком, и Ксюша рассеянно поглаживала мимика по гладкой спинке, прислушиваясь к ровному уютному урчанию.

А потом за стеной что-то загрохотало.

Звук шёл со стороны смежной двери, из того самого нового, ещё не оформленного по бумагам помещения, которое Михаил Алексеевич снял всего пару дней назад и в котором они недавно так сладко мечтали про диван и стеклянный шкаф. Сначала глухо стукнуло, будто уронили на пол что-то увесистое.

Потом противно проскрежетало, словно поволокли по бетону тяжёлый ящик. А потом, отчётливо, послышались шаги, несколько пар грубых ботинок и приглушённые мужские голоса, по-хозяйски о чём-то переговаривавшиеся.

Ксюша вздрогнула и выпрямилась за стойкой. Шипучка вскинула голову и настороженно, тревожно щёлкнула жвалами.

Из дверей стационара высунулся Саня, с тряпкой в одной руке и шваброй в другой.

— Чё за фигня там? — нахмурился он, прислушиваясь