Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Старший оглядел эту разношёрстную, отчаянную оборону, пенящегося Саню с монтировкой наперевес, бледного докторишку с дрожащими руками, насупленную девчонку в очках. И снова усмехнулся, на этот раз сыто, уверенно, как человек, у которого все козыри на руках.

— Это как же мы провалим, мил-человек, если мы его честно сняли? — он неспешно, со вкусом полез во внутренний карман робы и вытащил сложенные вчетверо листы, помахал ими в воздухе. — Вот он, договор аренды. Свеженький, чернила едва просохли. Так что это вы тут лишние люди, ребятки, а не мы. Мы по бумаге.

Ксюша глубоко вдохнула, шагнула вперёд и протянула руку.

— Дайте сюда. Я прочту.

Старший, явно забавляясь, отдал листы. Ксюша развернула их и впилась глазами в текст. Сердце колотилось где-то у самого горла, мешало дышать, но взгляд бежал по строчкам.

— Ксюх, чё там? — сипло, не выходя из роли буйного, спросил Саня и не опустил монтировки. — Липа? Скажи, что липа, скажи!

— Отстань, дай вчитаться, — отмахнулась она, переворачивая лист дрожащими пальцами.

Реквизиты на месте. Предмет аренды, то самое помещение, метр в метр, тот же адрес, та же площадь. Срок, сумма, паспортные данные, подписи сторон. А внизу, в правом углу, синела круглая печать, и в этой печати ровными канцелярскими буквами шло по кругу: «Индивидуальный предприниматель Пантелеймонов Семён Панкратович». А рядом стояла знакомая размашистая подпись с залихватским росчерком, та самая, в точности та, что красовалась на их собственном договоре аренды этого зала.

У Ксюши медленно опустились руки.

— Договор настоящий, — выговорила она, чужим голосом. — Печать ИП Пантелеймонов. Подпись его, Семёна Панкратовича. Помещение сдано им. Всё по правилам, всё чисто, не подкопаешься.

— Этого не может быть! — взорвался Денисов, и обычная его мягкость куда-то делась. — Панкратыч обещал этот зал нам! По телефону!

Старший аккуратно забрал у обомлевшей Ксюши бумаги, сложил и упрятал обратно в карман с видом человека, чья правота только что заверена синей печатью.

— Панкратыч ваш старенький уже, поди, — сказал он почти ласково. — Мог и запамятовать спьяну, что вам обещал. Мог и передумать, дело хозяйское. Кому захотел, тому и сдал, его недвижимость, его право. А бумага, она есть, её к делу подошьёшь, в суд понесёшь. А слова ваши к делу не подошьёшь, уж не обессудьте. Так что давайте-ка, ребятки, освобождайте жилплощадь по-хорошему, не доводите до греха. У нас тут демонтаж по графику расписан, через час ребята кувалдами стену зачинают.

И команда в полном, оглушённом молчании попятилась за смежную дверь, обратно в свой маленький пет-пункт. Дверь закрылась, отрезая пыльный зал растоптанной мечты.

* * *

В эти минуты я был, наверное, самым счастливым человеком во всём Петербурге.

Питерская погода, известная всему свету капризница, к полудню сменила гнев на милость. Серую сырую хмарь утянуло куда-то к заливу, низкие тучи неохотно разошлись, и между ними проглянуло редкое, бледное, но самое настоящее питерское солнце.

Мы с Олесей вышли из тёплой оранжереи в этот посвежевший, умытый дождём день и, не сговариваясь, решили не ехать сразу домой. Отпустили такси у Адмиралтейства и пошли пешком по Невскому, без всякой цели, просто потому, что хорошо.

Олеся держала меня под руку, и мне это нравилось. Мимо текла пёстрая субботняя толпа, звенели трамваи, отблёскивали мокрые после дождя купола и шпили, у Гостиного двора пиликал на скрипке уличный музыкант, и под эту музыку мы шли в общем потоке и были при этом сами по себе, отдельно от всего города, в собственном тёплом пузыре на двоих.

— Слушай, Миш, — Олеся искоса глянула на меня с лукавством. — А я вот всё думаю и думаю. Ты ведь у нас какой-то неправильный молодой парень. Подозрительно неправильный.

— Это чем же я такой неправильный? — я приподнял бровь, заранее предвкушая.

— Да всем сразу, — она принялась загибать пальцы в перчатке. — Чай пьёшь с чабрецом, как моя покойная бабушка. Спать ложишься по возможности в десять вечера и ворчишь на громкую музыку у соседей за стенкой. На той неделе я своими ушами слышала, как ты Сане втирал, что нынешняя молодёжь уткнулась в телефоны и живой жизни вокруг не замечает. Ты себя-то со стороны слышал? Тебе двадцать один год, а бухтишь, как дед на лавочке. Где, спрашивается, дискотеки, энергетики, безрассудство?

Я мысленно усмехнулся. Знала бы ты, девочка, до чего ты близка к разгадке. Шестьдесят один мне на самом деле, вот и весь нехитрый фокус, вот откуда и чабрец, и ранний отбой, и стариковское ворчание. Но вслух я, разумеется, сказал совсем другое.

— Это не пенсионерство, — парировал я с самым серьёзным видом. — Это мудрость не по годам. Древняя душа в молодом теле, такое бывает. Мне просто рано открылись простые истины, до которых иные доходят только к пенсии, набив шишек. А чабрец, между прочим, прекрасно успокаивает нервы, а нервы мне в моей работе сам бог велел беречь, иначе рука дрогнет.

— Древняя душа, — фыркнула Олеся и расхохоталась, смех у неё был такой заразительный, искренний, что несколько прохожих обернулись и невольно заулыбались вслед. — Ну ты и фрукт, Покровский, ну ты даёшь. Древняя у него, видите ли, душа. Ладно, веди меня тогда, древняя душа, вон в ту кофейню на углу. Душе твоей замшелой не повредит ещё чашка кофе. Первый ты мне в своей волшебной оранжерее так и не дал толком допить, всё бабочками отвлекал.

Я смотрел на неё, смеющуюся, румяную от прохладного речного воздуха, с растрепавшимися на ветру волосами, и впервые за две свои долгие жизни не находил внутри ни единого повода для тревоги.

Молодое тело, не знающее ни одышки, ни ноющей по ночам поясницы, ни тяжести прожитых десятилетий. Красивая, умная женщина под боком, которая держит меня под руку и смеётся моим шуткам.

Дело, которое наконец встало на крепкие ноги и уверенно пошло в гору. Полный сейф, надёжная проверенная команда, ясное будущее впереди. Мне совершенно, абсолютно не о чем было беспокоиться. И это редкое, незаслуженное чувство покоя было таким полным, таким круглым, что я нарочно сбавил шаг, лишь бы растянуть его на подольше.

* * *

В пет-пункте о покое не вспоминали. Растерянная, злая команда сгрудилась за стойкой ресепшена, и каждый говорил своё, не особенно слушая других.

— Надо звонить Михаилу