Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Сейчас эти два случая вспомнились не просто так. Один — когда вроде бы ожидаемый успех оборачивается прахом, и другой — когда падение приводит к победе. Что-то похожее были и здесь, но я не мог понять, что именно? Прах или победа?

Открыл дневник. Дальше шло описание обоза старообрядцев:

— Вот еще странная встреча, — писал Ядринцев. — Люди шли с обреченным видом, ослабевшие. Женщины плакали, но тихо. Как будто силы кончились и слезы тоже. Мужики были суровы, но истощены до страшного вида. Даже иссушенные. Увидев мой караван, кинулись к нам, показывая знаками, что хотят пить. Я сказал моим спутникам, чтобы дали воды. А мужик вдруг опустился на колени, обнял мне ноги и заплакал: «Русские!». И добавил: «Спасибо тебе, Господи!», и перекрестился — двумя перстами. Встретить здесь старообрядцев — посреди пустынь Восточного Туркестана — дело немыслимое. Но говорить мы с ними стали, после того, как накормили и поделились провизией. Оказалось. Что в путь они выехали неделю назад. Ехали дальше в горы, от людей. Много стало вокруг из-за переселенцев. Место подыскали заранее. Как я понял, направлялись в верховья Бухтармы, к горе Белухе. Через перевал прошли, вошли в ущелье. Рассказывали, что очень сильный туман был. Вышли в степь, голую. С китайцами не смогли договориться, да и окончилась встреча стычкой. Шли наобум, не зная куда. Проводили их до самого Чугучака. Дальше нарисовал им карту, и подробно объяснил дорогу на Бухтарму. Но как они оказались почти за тысячу верст от Алтая — то неведомо. Думал, лукавят, но мне показали газету, которую им привез становой пристав перед переездом. Число там стояло ровно за неделю до нашей встречи. Из этой недели пять дней они шли по Восточному Туркестану, навстречу заведомой гибели. Но в благодарность мне отдали мешочек золотистой охры, сказав, что бесовское искушение. Если бы не стали там, в ущелье собирать, не отвлеклись бы, так бы и вышли к своим, которые проехали первым обозом. И карту у них того ущелья срисовал.

Карты в дневнике не было. Я посмотрел на стопки бумаг. Что ж, найду. Я упорный.

Следующая запись в дневнике датировалась месяцем позже встречи со старообрядцами.

— Женщина она яркая, но сердце у нее каменное, — читал я вслух. — Не нравится она мне. И что тянет — не знаю. Голос у нее, как у сирены, что обещает смерть. Взглядом буквально заставляет каменеть. Смерть супруги моей, Аделаиды, явилась для меня большим ударом. Она в общем-то не болела. Верный мой спутник, всегда ждала меня и терпела. Не жаловалась, не пеняла мне. И я ее не замечал будто бы, как не замечаешь удобное кресло или привычную курительную трубку. Пока не потеряешь. Так и с ней. Смерть ее стала мне шоком. И наказанием. Но горе пропало под взглядом этих черных глаз Боголюбской. Она убеждала меня, что смерть жены естественна. Да и отец ее, священник, тоже подтвердил, что раз Бог призвал, то и время ее пришло. Я хотел настоять на вскрытии, чтобы определить причину смерти. Отец ее, приехавший незадолго до смерти супруги — первый раз за долгие годы, запретил. Сказал, что умирают не от болезни, а от смерти. Спорить с ними не стал. А Боголюбская с самых похорон жены от меня не отходила. Я отдал ей тот мешочек золотой охры, просто так, подарок сделал. Ее интерес к моим поездкам льстил поначалу. Но как-то застал ее за чтением моей тетради и зачем-то отправился к Сергею Швецову. Отдал ему тетрадь, сделал распоряжение по другим бумагам. И тот камень, вросший в серебро, что Джа-лама всучил мне, точно сказав, кому он предназначен, тоже передал с указаниями…

Дальше снова записи обрывались. Я закрыл тетрадь, сунул ее под подушку и задумался. К некоторым тайнам лучше не прикасаться. А некоторые, напротив, обязывают прикоснувшегося разгадать их. Как будет с этой тайной? И что я помню по Боголюбской, кроме прочитанных когда-то пары абзацев? Только то, что жестокая женщина бросила в могилу Ядринцева венок и ушла, не дожидаясь, пока гроб покроется землей. Она спешила на пароход, торопясь попасть в Томск. Вот и все, вся информация, и та из какой-то художественной книги, прочитанной вечером у костра, в горах…

Наверное, так и задремал за размышлениями. Проснулся от того, что меня дергают за локоть.

— Федя, пойдем ужинать, — ласково улыбнулась Мария Федоровна, когда я открыл глаза. — Давай-давай, Феня сегодня расстаралась, пирог испекла с рыбой.

Принюхался и сглотнул слюну — аромат знатный, доносился даже до моей комнаты. Я пошел за Марией Федоровной в столовую. Зверев сидел с Максимкой на руках и делал ему козу. Малыш хохотал. Он вообще рос смешливым, солнечным ребенком. Подумал, что почти не слышал, чтобы сын Зверева плакал или капризничал.

Ужин состоял из жидкой похлебки с яйцом, наливая которую, Феня несколько раз презрительно фыркнула.

— Кто ж вас надоумил такую, Мария Федоровна, жижу к столу готовить? Похлебка должна быть такой, чтобы ложка стояла. А это что ж? До окрошки еще время не подошло, зелень только выклюнулась. Да я свиням такое не приготовлю! — не могла она успокоиться.

Я заглянул в тарелку и рассмеялся, узнав обычный холодник.

— Феня, на заимке в парнике уже зелень пошла. Вот и пора полезную пишу начинать есть, — снисходительно объясняла Мария Федоровна. — И ничего в этом холодном супе предосудительного нет. Свекла да редька, да зелень — лук с укропом. Потом квас и сметана. И яйцо сверху. Вкусно очень, если ты согласишься попробовать. А мы сейчас будем организмы чистить, чтобы вся гадость, что за зиму накопилась, ушла.

Феня помолчала, разлила холодник по тарелкам, потом сообщила:

— Ладно, я там мяса на всякий случай нажарила. И пирог сытный.

— Аграфена Макаровна, вы б с нами поужинали? — пригласил помощницу за стол Зверев.

Но Феня, в ужасе замахав руками, возмутилась:

— Вот это свекольное безобразие есть? Да ни в жисть! И вообще мне пора, Аристарх заждался, поди.

Она взяла фаянсовую супницу, чтобы отнести ее на кухню, но, вздрогнув, выронила. Стук в дверь и звон разбитой посуды раздались, казалось, одновременно.

Стучали в дверь яростно, явно не кулаком. Похоже, что тростью с металлическим набалдашником…

Глава 14

Зверев встал, передал Максима испуганной супруге и быстро прошел к двери.

— Кто там