Гладиатор - Весёлый Волшебник

боксе легальные цели — голова и корпус выше пояса, удар обычно не убивал мгновенно, поэтому можно было вести многораундовый обмен ударами. В бою с мечом любое попадание оружия в незащищённый корпус потенциально смертельно. Отсюда и разное отношение бойцов к риску: боксёр мог себе позволить получить несколько ударов ради занятия выгодной позиции, а в вооружённом поединке одна ошибка — это конец боя. Поэтому вся тактика Спикула была: не спешить, не размениваться ударами, ждать одной гарантированной возможности для победы.

Чтение противника — это то немногое, что реально совпадало и в боксе, и в фехтовании. Опытные бойцы смотрели на корпус и стопы противника, а не на его бьющую конечность. Движение ног и таза при ударе случалось раньше, чем начинался сам удар. Спикул во время тренировочного боя смотрел не на мой меч, а на мои ноги — это универсальный принцип единоборств, не специфичный только для античного боя.

В боксе работа ног предполагала постоянное передвижение по полу. Порхай, как бабочка. В боксе ноги довольно подвижны. Спикул же в бою почти не двигал ногами. Он работал больше поворотом корпуса и перекатом с пятки на носок. Это ближе к принципу устойчивого центра тяжести в борьбе. Или к работе в пехотном строю, где важнее не потерять равновесие и не открыть бок, а не сохранить мобильность.

Оба эти вида боя использовали для достижения победы экономию энергии и чтение намерений противника по движениям ног. Структура защиты бойцов (щит вместо уклонов), асимметрия работы рук и куда более высокая цена ошибки делали поединок вооружённых бойцов гораздо более статичным и позиционным, чем боксёрский обмен ударами.

Я сунул остатки хлебной корки в рот, прожевал. Заметил бредущих по двору ветеранов. Увидел среди них Спикула. Спикул тоже меня заметил. Ветераны шли к западному крылу, к своим камерам, и он двинулся было за ними. Потом вдруг сместился в сторону. Пошёл ко мне. Сел рядом, поставил кружку на колено. Скамья прогнулась под его весом, доска жалобно скрипнула.

Факелы у стены чадили сгоревшим маслом. Пятна света под ними дрожали. Песок у меня под ногами остывал, отдавал дневной жар вверх, в лодыжки. За стеной трещали сверчки. Спикул поднял кружку, глотнул (шрам у него на лице натянулся, побелел). Он опустил кружку, обтёр её край большим пальцем. Глиняный край был в потёках. Спикул поставил кружку на колено и обнял её обеими ладонями.

Правая ладонь у меня саднила. Мозоль, лопнувшая днём под рукоятью, стянулась коркой, корка трескалась при каждом сгибе пальцев, из-под неё сочилась сукровица, липла к коже. Я натёр ладонь мазью, держал руку раскрытой на колене, чтоб не тревожить. Дышал спокойно, чтоб не беспокоить ноющий бок. Левое плечо гудело — левая рука весь день была почти неподвижна под ремнём щита, и теперь ныла после того множества ударом, которые на себя приняла.

Я повернул голову, взглянул на Спикула. Тот заметил мой взгляд. Скривил губы и заговорил. Латынь пошла из него ровным потоком, слова следовали друг за другом, теряли окончания. Спикул не смотрел мне в лицо. Он говорил будто бы в кружку, со двором, сам с собой. Я ловил латинские слова из тех, что уже скопились в моей памяти — их набралось десятков пять — выхватывал их из потока. Между ними было множество незнакомых слов: звуки без смысла.

— Turba, — сказал Спикул.

Он повёл кружкой в сторону ворот, за которыми находился город.

«Толпа». Это слово я уже знал.

Спикул поставил кружку на колено. Развёл пальцы веером, потряс ими в воздухе — много, множество людей. Потом медленно сжал пальцы в кулак.

— Bestia.

«Зверь». Это слово я тоже знал.

Спикул стукнул кулаком себя в грудь.

Много голов — один… кулак? Или одно тело, одно желание?

Дальше слова пошли стремительно. Окончания резкие, лязгающие. Я прислушивался, ждал знакомых. Дождался.

Спикул поднял два пальца, ткнул себя в веки.

— Oculi.

«Глаза».

Он замер с пальцами у лица, дал мне осмыслить слово. Потом опустил ту же руку ниже, вдавил два пальца себе под рёбра, и надавил.

— Venter.

«Живот».

Он подержал руку на животе. Затем качнул ею вверх-вниз, будто взвешивал на ладони невидимую монету.

Повторил всю связку сначала, медленно: пальцы к глазам — пальцы к животу. Глаза. Живот.

Снова заговорил, замахал руками.

Я сам себе переводил все те объяснения, которыми сыпал Спикул.

Толпа смотрит глазами, а раскрывает кошель брюхом — когда сыто, когда зрелище понравилось. Арена — не поединок двоих на песке. Арена — конвейер, рынок зрелищ.

С той стороны стены сидит потребитель, платит монетой за товар. Товар — это мы. Программа боёв — прайс-лист: кого с кем, в каком порядке, по какой цене вывести на песок.

Меч в руке — станок, я — расходник у станка. Спрос диктует брюхо, чужое. Предложение выкатывает ланиста. Всё просчитывается заранее, ещё до того, как открыли ворота на арену.

Как-то так.

Я кивнул.

Спикул глянул не мне в лицо — на мою правую руку, на блестящую от мази корку мозоли поперёк ладони. Хмыкнул под нос. Отпил из кружки.

Он заговорил дальше. В потоке всплыло слово, которое Спикул подал грубым тоном, выделил его голосом:

— Media.

«Середина».

Он поставил кружку на скамью. Поднял руку и показал на западную стену. За ней, в квартале отсюда, находилось кладбище людуса. Жест был резкий. Спикул назвал вещь своим именем и опустил руку.

— Media harena.

«Середина песка»?

Спикул снова заговорил и зажестикулировал.

Я мысленно переводил.

Кто в середине — тот живёт… выживает. По одному её краю — слишком слабые: их ставят «для крови», чтобы разогреть «брюхо» перед главным зрелищем, их отдают первыми, дёшево. По другому краю — слишком яркие: звёзды, любимцы толпы, их гонят против сильных противников, раз за разом, ставят им всё более сложные задачи, пока не сломают на потеху публике.

Выжить помогает не сила удара, не скорость движения клинка. Выжить поможет место в рейтинге: моя категория (как товара), причина, по которой меня выставили на арену. Держись середины, говорил он мне, держись подальше от обеих крайностей. Не будь дешёвым мясом. Не будь дорогой звездой. Будь серым, обычным, стандартным бойцом — тем, кого выставляют на песок снова и снова, потому что он окупается и не погибает.

Это был его совет — для меня.

Спикул допил. Перевернул кружку вверх дном над песком — вытряхнул из неё последние капли. Они темными точками упали на землю у его сандалии. Встал. Скамья пошатнулась, скрипнула. Спикул постоял секунду, глядя