Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

– Домографом? – эхом повторила она, словно пробуя слово. И, судя по выражению лица, вкус ей совсем не понравился.

– Мне многое нужно тебе рассказать, – попытался увильнуть он. – Но сначала попробуем помочь безлюдю. Хорошо?

– Кто ты такой?!

Бывший домограф. Бывший речной инспектор. А ныне – натуральный кретин, подставивший Ризердайна тем, что сорвал сделку с Охо.

Его затянувшееся молчание позволило ей самой домыслить ответ.

– Тебе нужен безлюдь!

– Я пришел, чтобы вытащить тебя отсюда.

Ее глаза вмиг наполнились слезами.

– Нет. Ты беспокоишься не обо мне, а о безлюде… Такой же, как все…

Она сказала это с таким презрением, что Рин понял: связь с домографом была для нее как второе клеймо.

Он даже не пытался оправдываться и стыдился того, что в эту секунду думал не о чувствах Ройи, а о безлюде. Рин быстро сообразил, что нужно спуститься в подвал и проверить ржавый уголь. Если тот сохранился, его можно забрать с собой, предъявить Вихо как доказательство, придумать правдоподобную отговорку и отсрочить момент, когда придется платить по счетам. Возможно, за это время Ризердайн вырастит нового безлюдя, заложив в основу ржавый уголь.

Рин метнулся к люку, присыпанному древесной трухой, пылью и щепками, нашарил металлическую ручку… А потом вдруг что‑то ударило его по затылку, словно с потолка на него обрушилась одна из дубовых балок, что считалась исчезнувшей.

И после исчезло все: пол и стены, целая комната, Ройя и даже он сам.

С трудом разлепив глаза, Рин увидел перед собой перевернутую комнату: мебель на потолке и лестницу, обращенную ступенями к полу, словно дом поставили на крышу и прочно утрамбовали в землю. Когда разум начал проясняться, Рин понял, что безлюдь остался на прежнем месте. Перевернутым был он. Кровь пульсировала в висках, лодыжки жгло от натянутых веревок, которые врезались в кожу. Связанного, его подвесили на крючья. Раньше на них крепили тяжелые канделябры, освещавшие гостиную, а теперь приспособили для него. Веревки для рук, видимо, не хватило, а потому запястья стянули его же ремнем. Рин ощущал, как под острым краем пряжки бешено колотился пульс. А те, кто сотворил с ним это, стояли вокруг и наблюдали. Он насчитал четверых, но их было больше. В другой части комнаты, недоступной его взгляду, скрывались остальные. Рин слышал их, и среди сливавшихся воедино голосов легко мог узнать Ройю, которая всхлипывала и бормотала. По обрывкам ее фраз и утешающим словам лютин, ласково зовущих ее сестрой, он понял, что Ройя плачет не по нему, а из-за него.

– Сестры! – воскликнула самая высокая из тех, кто обступил его. – Очнулся.

В тот же миг все замолкли и обратили внимание на него. Рин не мог заглянуть в глаза каждой, но совершенно точно знал, что увидит в них: презрение, ярость, ненависть.

– Ройя, – позвал он и внезапно обнаружил, что язык слишком тяжелый, чтобы им ворочать.

Вместо нее откликнулась другая – маленькая и сутулая, в своей теплой накидке похожая на комок шерсти. Она опиралась на трость и ею же ткнула Рина в живот.

– Даже имя ее произносить не смей, дерьма кусок, – прошипела она, и остальные тут же подхватили:

– Лжец! Предатель! Убийца!

– Это какая‑то ошибка, – промямлил Рин, пытаясь сообразить, почему его винят в гибели безлюдя. Однако лютины говорили не о том.

– Скольких из нас ты отправил на виселицу, а, домограф?! – пророкотала лютина, угрожающе выступившая вперед. Фигура ее была столь же выдающейся и мощной, что и голос. Такая могла в одиночку справиться с ним и подвесить к потолку.

– Я больше не служу Протоколу и… – начал он и прервался от внезапного тычка в бок. Лютина снова пустила в ход свою трость и одним ударом заставила его замолкнуть.

– Слышали, сестры?! – воскликнула она. – Домограф все забыл и даже не раскаивается.

– Зато мы помним, – с холодной злобой проговорила высокая. Метнулась к нему, схватила за подбородок, впившись в кожу острыми ногтями, и процедила: – И напомним тебе о том, что делали такие, как ты.

Она заставила его повернуть голову в сторону лютины с тростью. Лица было по-прежнему не разглядеть из-за накидки, скрывавшей ее почти целиком.

– Познакомься с Жози. Она пыталась сбежать, за что ей переломали ноги. По приказу домографа, которому ты наверняка жал руку. – Она говорила, а ее ногти все сильнее впивались в кожу, выражая зреющую в ней ярость. Лютина не ограничилась одной историей и тут же перешла к следующей, указав на крепкую девицу, назвавшую его убийцей. – А это Миар. Островная лихорадка сделала ее сиротой, а приют передал на службу городу. Она упрямая и сильная, сбегала трижды и в последний раз даже подожгла своего безлюдя. Без него, думала она, лютина не нужна. Но ее поймали и вернули в Марбр. Чтобы обуздать ее решимость, домограф приказал казнить другую нашу сестру, а ее безлюдя отдать Миар. Больше она не сбегает, понимая, что за каждой ее попыткой стоит смерть кого‑то из нас.

Пауза, возникшая за этим, была нужна, чтобы лютины выразили свою скорбь, а Рин осознал причину их ненависти.

– А вот наша крошка Кори, – продолжила высокая лютина, указав в угол, где сидела девушка. Она была такой щуплой и бледной, что почти сливалась с пространством. – Ей достался скверный безлюдь. Сам он не производит ничего полезного, но дает ей особую силу. Что умеет твоя кровь, Кори?

– Исцелять, – тихо проговорила она.

– Так что если господ мучают мигрени или другие боли, против которых бессильны аптекари, домограф присылает за Кори. За это платят немалые деньги, не нам, а нашим хозяевам. Да, сестры?

Все лютины поддержали ее, заговорив наперебой. Когда гвалт затих, Рин получил возможность оправдаться.

– То, что произошло с вами, ужасно. Но я служил другому Протоколу и не делал того, чему подвергли вас. Вы же помните Фран? Это я помог ей сбежать и дал работу в Пьер-э-Метале.

– И что, одной ручной лютины тебе недостаточно? Решил вернуться за второй? – Он не видел той, кто задал вопрос, но голос у нее был скрипучий, как ржавые петли.

– Ройя, послушай, – окликнул Рин, понимая, что рискует потерять единственного союзника. – Клянусь, что искренне хочу помочь тебе. Не из-за безлюдя, а потому что ценю нашу дружбу.

– Дружбу? Дружбу?! Дружбу! – эхом отозвались лютины, словно стайка ворон, передразнивая его.

Он не знал, как иначе назвать то, что связывало его с лютиной. Их бы не устроил ни один из вариантов, которые он мог озвучить, не солгав. У него всегда были проблемы с выражением своих чувств.

– О, у