Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Гони! — орал он, вздымая коня на дыбы. — Не давай им уйти! Руби до последнего!

Но азарт затуманил разум. Тропа нырнула в овраг, заросший орешником, и в этот момент генерал почувствовал что-то неладное, закрутил головой, пытаясь хоть что-то разглядеть в сплетении ветвей.

Тишина. Слишком тихо. Даже птицы замолкли, даже ветер стих. Только пот стекал по виску, заливая глаза, и конь под ним нервно прядал ушами.

— Стой! — заорал он, натягивая поводья. — Осади, хлопцы.

Поздно.

Из леса, с обеих сторон оврага, ударили залпы. Пули засвистели над головами, впиваясь в тела, и воздух наполнился пороховым дымом, едким, удушливым, смешанным с запахом горелой ткани.

Три десятка всадников, летевших впереди, рухнули, как подкошенные. Кони ржали, люди падали в траву, а из кустов, яростно ревя, вылетели панцирные казаки. Их было не так уж и много — чуть больше двух сотен, но удар был слаженным и внезапным, а противник, нарвавшийся на неожиданный отпор, растерян и деморализован.

— Засада! — взревел Подопригора, вздыбив коня. — Руби их, хлопцы!

Но хлопцы уже пятились, разворачивая коней, из леса грянул ещё один залп, выкашивая бойцов, а сзади, по следам московитов в овраг ворвался ещё один конный отряд, отсекая пути к отступлению. Русичи бились отчаянно, но поляки сжимали кольцо. Слышался звон клинков, лязг стали о сталь, глухие удары — клинки входили в плоть, разрывая мышцы.

Яким закрутился в седле, отбиваясь сразу от трёх врагов. Пот заливал глаза, саднило плечо, рука немела от напряжения.

— Напролом! — крикнул генерал, пытаясь прорваться сквозь строй.

Его конь, раненный в грудь, споткнулся и рухнул, едва не придавив седока. Яким кубарем вылетел из седла, боль пронзила плечо — он ударился о корень, выпиравший из земли. Но успел вскочить, отбиваясь саблей от наседавших поляков. Удар пришёлся по клинку, и по руке прошла дрожь до самого локтя. Он шагнул назад, споткнулся о труп своего казака и упал на спину.

— Сдавайся, москаль! — кричали поляки, наступая. — Бросай саблю!

— Пошли вы в пекло! — бешено оскалился тот, брызгая слюной. — Рубите, пёсьи дети!

И в этот момент что-то изменилось. В лесу раздался протяжный, подхваченный сотнями глоток, вой.

Поляки замерли. Подопригора тоже остановился, тяжело дыша. Кровь стекала с рассечённой брови, заливая глаз, и он вытер её рукавом, размазав по щеке.

Из-за поворота дороги вылетела конница. Высокие отороченные мехом шапки, плащи с широкими воротниками, жёлтые подкованные сапоги. Всадники держали в руках длинные рогатины и кривые сабли, а за поясом у каждого имелся пистоль.

Они ударили по полякам с тыла — дружно врезаясь в строй, опрокидывая, рубя, не давая опомниться. В центре этого вихря на вороном жеребце скакал всадник в красном плаще.

Лисовский…

Подопригора узнал его сразу. Эту манеру держаться в седле, этот хищный взгляд матёрого волка, было просто невозможно забыть. Якима затрясло — не от страха, а от ярости, от ненависти, которая захлестнула его с новой силой.

— Чёрт его принёс, — выдохнул генерал и в голосе его смешались ненависть, изумление и горькая ирония. — Да чтоб ты сдох, католик!

Лисовчики действовали сноровисто и умело: кололи в спины, стреляли с сёдел, налетали и откатывались, как волчья стая. Слышался звон сабель, лязг стали, глухие удары клинков о доспехи. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то проклинал врага. Пороховой дым смешивался с пылью, и в этом тумане мелькали тени, рубились, падали.

Через четверть часа всё было кончено. Поляки, потеряв до трёхсот человек, поспешно скрылись в лесу. Лесная поляна, усеянная трупами, осталась за лисовчиками.

Подопригора стоял посреди сгрудившейся за спиной полусотни выживших воинов и скалился, демонстративно игнорируя окруживших со всех сторон его отряд головорезов.

Лисовский спрыгнул с коня, не спеша, подошёл, сунув саблю в ножны, криво улыбнулся.

— Ну что, воевода, — произнёс полковник по-русски, с сильным польским акцентом, растягивая слова. — Хорошо тебя потрепали.

Подопригора гордо выпрямился. Он не собирался показывать слабость. Только не перед ним.

— Спасибо, что подоспел, пан, — процедил он сквозь зубы. — Хотя не ждал от тебя такой любезности. Или тебе так хотелось убить меня самому, что на других осерчал?

— Убить тебя? — в глазах Лисовского промелькнуло удивление. — Зачем?

Генерал прищурился, с трудом сдерживая рвущиеся наружу ругательства, облизал пересохшие губы.

— Так за тот разгром, что я тебе на дороге из Калуги в Брянск устроил? — издевательски хмыкнул он, смотря прямо в глаза литвину. — Ты тогда, помнится, еле ноги унёс.

Лисовский приподнял бровь, по-новому взглянув на Якима.

— Под Калугой? — переспросил он. — Вот теперь вспомнил тебя, воевода. Это же ты тогда саблей словно цепом махал. И, судя по тому, что я видел; так и продолжаешь махать, — если бы презрение могло убивать, Подопригора от взгляда полковника упал бы замертво: — Рубака ты, пан, неважный. Да и умом как вижу скорбный.

— Отчего же?

— Да кто же, находясь в моей власти, о таком напоминает? Не будь у меня к твоему царю послания от великого князя, я бы с тебя живого кожу снял.

— С живого, вряд ли, — рассмеялся Яким. Смех был хриплым, надорванным, злым. Он сплюнул на землю, размазывая красное по губам.

— Посмотрим, — кивнул ему полковник. — А пока веди меня к царю. Я послом к нему еду. — и, обернувшись к своему капитану, приказал: — Раненых добить. Кроме московитов.

— А с ними чего?

— А о том пусть у воеводы голова болит, — равнодушно пожал плечами Лисовский. — Мне до его воинов дела нет.

* * *

В царском шатре было душно. Свечи чадили, отбрасывая на стены шаткие тени. За полотняными стенами слышался гул лагеря — ржание коней, лязг оружия, голоса солдат.

Я сидел за походным столом, подперев голову рукой и молча слушал спор князя Скопина-Шуйского с дьяком Грамотиным. Спор, длившийся уже битый час и перешедший в стадию, когда они начали орать друг на друга.

— Да пойми ты, Иван Тарасьевич, что вчерашняя победа ничего не изменила. Нет Жолкевского, так Ходкевич остался! И если мы сейчас вглубь польского королевства уйдём, он нам все пути-дороги перережет. Ни один обоз до войска с Руси не дойдёт! Сначала Полоцк осадить нужно. Тогда и Ходкевич, и Радзивилл сами к нам придут.

— Да не придут ни тот, ни другой под Полоцк! — не согласился с фельдмаршалом дьяк. — Ходкевич после разгрома Жолкевского на открытое сражение не решится. Сил у него маловато. А Радзивилл на литовском троне ещё не крепко сидит. Он пока войско только собирает; наёмников по всей Европе нанимает, литовскую шляхту