Небо в кармане 5 - Владимир Владиславович Малыгин

по галечнику, самолёт вздрагивает от бокового удара, трясётся приборная доска, а я держу, держу аппарат от опрокидывания. Прокатываемся совсем немного, скорость быстро падает, и колёса зарываются в галечник. В конце пробега разворачиваюсь на сто восемьдесят и прокатываюсь совсем немного, чтобы из образовавшейся колеи выскочить. Доворачиваю на угол сноса и встаю носом к ветру. Тормозить не нужно, сопротивление качению большое, самолёт сам останавливается. Выключаю двигатель и выскакиваю из самолёта, прихватив с собой ремни. Что-то объяснять Второву нет времени, сам должен сообразить. А мне нужно самолёт к земле пришвартовать, чтобы ветром не опрокинуло и не утащило в речку…

Глава 10

Ветер настолько жёсткий и сильный, что самолёт заметно приподнимается на стойках под его порывами. Поэтому приходится рвать жилы и изо всех сил ускоряться. Тороплюсь вбить первую арматурину в галечник, при этом из-за спешки и ветра несколько раз ощутимо промахиваюсь мимо толстого стального уголка. Боёк кувалды с пронзительным звоном срывается с расплющенной кромки, в сторону отлетают блёклые крошечные искры и уносятся мне за спину.

Сзади глухо скрипит галечник. Оглядываюсь через плечо — Второв наконец-то из самолёта выпрыгнул. А вот помогать мне не торопится, как бы наоборот, сразу в сторону домишек попрыгал. Ветер в спину ему поддувает, чуть ли с ног не сбивает, полушубок плотно спину облепил. Шапку одной рукой придерживает, вторую в сторону отставил, равновесие удерживает. Корпус назад отклонил, идёт и упирается на каждом шаге, чтобы не побежать, вгоняет каблуки сапог в щебень, смешно выкидывает перед собой прямые колени.

В первый момент рассердился, собрался окрикнуть, да какая-то неправильность на берегу как раз в той стороне внимание привлекла.

Смахнул выбитые ветром слёзы, проморгался и решил не окликать напарника. Высыпавшие на берег реки вооружённые люди числом где-то в полтора десятка заставили вести себя более сдержанно. Не прерывая своего занятия по креплению к земле самолёта, локтем проверил пистолет в нагрудной кобуре. Пусть и понимаю, что если что не так пойдёт, то в таком случае шансов уцелеть у меня немного, но ощущение оружия под рукой внушает хоть какое-то спокойствие.

Закрепил ещё один ремень, перешёл на другую сторону, на ходу внимательно оглядывая собравшихся на берегу. Ох и не нравится мне их возбуждённое состояние, крики даже до меня против ветра долетают. И оружия там много и направлено оно почему-то, вот странно, в мою сторону. Несмотря на всю опасность ситуации, не удержался от улыбки — страх придал бодрости и прогнал сонливость.

И почему Николай Александрович так медленно ковыляет? Так и хотелось поторопить его, крикнуть, предложить не упираться, расслабиться, чтобы ветер его в два счёта до места донёс.

В этот раз практически все ремни, за исключением двух, вперёд кинул. Пришвартовал к вбитым штырям крылья, потом и нос самолёта на обе стороны под углом градусов в сорок пять. Примерно — где-то больше, где-то меньше, не важно. Главное, самолёт плотно прижался к галечнику и перестал подпрыгивать в попытках подняться в воздух при особо сильных порывах ветра.

Он же с каждым таким подпрыгиванием очень медленно, но упорно сдвигался назад, к кромке воды. Поэтому и приходилось так торопиться, чтобы не допустить подобного исхода.

Всё время, пока работал, за спиной неразборчивые крики слышал. Правда, затихли они быстро. Ну а когда побежал хвост швартовать, вновь оценил обстановку. Всё нормально, никто из аборигенов больше в мою сторону не целится. Поглядывать поглядывают, но больше с любопытством.

Второв уже среди столпившихся находится, по жестам понятно, втолковывает им что-то. Долго они там не проговорили. Пока я в несколько прыжков до хвоста добрался, да с ремнями провозился, разговор и закончился. Собравшиеся назад к своим домикам двинулись, а Николай Александрович в мою сторону побрёл. Медленно идёт, напор ветра с трудом преодолевает, пришлось ему даже вперёд наклониться.

— Николай Дмитриевич, когда мы отсюда взлететь сможем? — дошёл и прокричал мне на ухо, придвинувшись вплотную к моему лицу.

Стою, тяжеленную кувалду на землю бойком опустил, пытаюсь отдышаться. Ветер холодный, а с меня ручьём пот течёт. Мне даже приятно под его порывы лицо подставлять, чтобы остыло. Осталось ещё один штырь вбить, ремень зафиксировать, и на этом всё. Больше ничего сделать всё равно не смогу.

Кстати, пока возился, всплыло интересное воспоминание из той жизни. Друг мой ушёл на гражданку, занялся предпринимательством и достиг в нём неплохих успехов. А так как любовь к небу никуда не делась, приобрёл небольшой самолётик в Харькове. Загрузил его в полуразобранном виде на прицеп, пристегнул к микроавтобусу и покатил через границу. Просидел два дня на таможне в Белгороде, порешал проблемы с оформлением и благополучно доехал до дома. После чего арендовал стоянку в аэропорту, собрал, договорился с вояками и гражданами, это я управление воздушным движением в своих зонах ответственности имею в виду, и начал периодически подниматься в воздух.

Предприниматель есть предприниматель, самолётик сдал питерцам и собирался купить другой, лучший. Но, изменился мир, и ничего у него не получилось…

К чему это вспомнил? Так разбили тот аппарат. Вот как раз при подобных условиях и размотало его в хлам на стоянке. Налетел сильный ветер, якобы сорвал с креплений и… В общем, дальше понятно. Был он пришвартован на самом деле или нет, кто его знает. Никто брать на себя ответственность за такое головотяпство не захотел, чтобы не платить, списали на форсмажор. Так-то.

Поэтому лучше кувалдой сейчас помахать, чем потом о своей лени сожалеть…

Ещё раз оглядел опустевший взгорок, избушки, гнущиеся под напором ветра деревья. Дома приземистые, срублены из толстенных стволов, двери узкие, порог высокий. И окошки маленькие, на полбревна, больше не на окошки, а на бойницы похожие. Труб печных нет. По-чёрному, что ли, топят? Или дым через отверстие в крыше выходит — разглядел у конька кусок закопчённой дранки.

— При таком ветре точно не взлетим, — теперь уже я кричу в подставленное ухо напарника. — Придётся ждать, пока стихнет.

— Почему? — манит меня кистью руки Второв, и когда я наклоняюсь, интересуется. Добавляет тут же. — Мы же хорошо сели?

Хорошо сели благодаря моему опыту. Но скольких нервов мне эта посадка стоила, объяснять нет ни желания, ни времени. Швартовать самолёт я ещё не закончил, поэтому отвечаю пожатием плеч и заканчиваю эту важную работу. Николай Александрович топчется рядышком, но под руку не лезет, соображает.

Потом мы вместе идём к домикам и уже там, в закутке, где хоть какое-то затишье и не так сильно буйствует стихия, Николай Александрович поясняет:

— Мои работники.