Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

Что то его на философию потянуло — но надо изучать не только латынь но и жизнь. И отложив чертову грамматику языка древних римлян он отвлекся на чтение прессы…

Первой была «Нива»

Чьи-то мемуары под названием «Былые дни»

«…Продолжу же рассказ о временах не столь уж давних… Позволю себе спросить — спрашивал неведомый журналист — знает ли читающая публика о такой профессии как кошкодрал⁇ Эти люди ездят по деревням покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину телеги или о передок саней. Цена кошки черной и серой — гривенник а пестрой — пятак меди. Эти же кошкодралам бабы и девки тогда продавали 'свою девичью красу», то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на которую, за обилием предложения, пала до того, что женщины и девочки, иногда самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, в придачу к кошке. Если кошкодрал не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала: «купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки то к колодцу выйду». Но кошатники были этим добром изобильны и не на всякую «придачу» льстились; сии цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что «кошка стоит грош вместе с хозяйкою». Кошачья шкура была товар, а хозяйка — придачею. И этот взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода были слишком страшны. С этим же взглядом осваивались и подростки-девочки, которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть детьми… Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города «к колодцам». И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у колодцев — особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все то, что было и в оны дни у колодца Ливанова* И все это буквально за то, чтобы «не околеть с голода»… Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах местами своих жертвоприношений избирали «колодцы», у которых они и собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их прогоняли горожанки.…Молодайки уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо говорили: «Чем голодать — лучше срам принять». Когда они возвращались от колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: «такая-то пришла… в городу у колодца стояла… разъелась — стала гладкая!»

Сергей зло сжал зубы… Вот оно как — Россия которую кто то там потерял… Да и нашли же — он помнил таких же девчонок — уже в своем времени — «на трассах» на автостанциях провинциальных дорог — почище — на Тверской…

— Суров! — как черт из табакерки в дверях «камеры» выскочил Куркин. Не хандрите дружище и не злитесь — видать лицо у Сергея было соответствующее. Допустят вас к этим экзаменам — не станет наше начальство так скандализоваться… Лучше послушайте — наш словесник задал пятиклассникам тему сочинения: «Терпение и труд всё перетрут».

Среди академических рассуждений там один — сын купца Колокольников взял да и написал фразу:

«Да, конечно, терпенье и труд всё перетрут, например, здоровье». Вот и мучается наш мудрец — то ли похвалить за острое словцо то ли «два» поставить!

И приятель убежал. Сергей вздохнул — успокаиваясь… Нервничать не надо да и бесполезно… Надо не нервничать а думать — как эту злобу на несовершенства мира претворить во что то конструктивное.

Но однако — гимназические дела в отличии от политических ждать не будут А может и в самом деле на всё это плюнуть?

«Ну чем мне поможет гимназия в моих планах?».

Он если на то пошло и сам преподавать может — чему то его в университете учили… А нет — не может — без диплома то… Все то же во все времена — «Без бумажки ты букашка…»

Он вернулся к прессе — может там найдется подсказка на будущее?

Их самарский листок.

'Не очень давно в Сызрани некий знахарь был уличен и привлечен к судебному ответу. Врачевал он приходящих к нему немощных и пользовался широкой популярностью… Знахарь

Капли давал, мази, порошки и прочее. И всё это не как-нибудь, а с наговорами да амулетами.

Захватили знахаря, притянули к ответу и оказался он… доктором медицины.

— Зачем-же вы это? — спрашивают.

— Знахарствую-то?

— Да.

— А потому что кушать, милые люди, хочется… Доктором-то медицины я три года зубы на полке держал, ну а знахарем в пару лет маленький капиталец составил.

— Да почему?

— А это вы уже у публики спросите. Вкус у неё, значится, такой…'

Ага — прям его мысли про патентованные фальшивые таблетки. Пожалуй, начни он продавать какую нибудь тибетскую редкую траву — сожрут и не посмотрят что это обычный лопух.

* * *

«Упадок морали среди молодого поколения нагляден» — сокрушалось «Русское слово». «Столы гимназистов старших классов ломятся уже от сочинений Писарева, Щапова, Флеровского, Миртова, Бокля, Спенсера, Милля и многих других авторов, воплощающих своими сочинениями грубый материализм и отрицание Бога…»

Писарева он читал — точнее читал Суров. А вот кто такие Флеровский и Щапов — припомнить не мог.

* * *

«…Вчера вечером проживающий в доме № 17 по Дорожной ул. отставной чиновник Брусильников, увлекаясь спиритизмом, занимался в своей комнате развитием своих медиумических способностей. Уже духи загробного мира стали отвечать на предлагаемые вопросы, как вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Брусильников сначала услышал за собой неясный шорох, а затем замогильный голос: 'Я здесь, что тебе надо?» Похолодев от страха, он обернулся и увидел высокую фигуру в белом, смотревшую на него вытаращенными глазами. Не отдавая себе отчета, Брусильников

схватил свой спиритический столик и с такой силой ударил им появившийся призрак, что тот упал на пол. Лишь рассмотрев упавшее привидение, Кон признал в нем своего приятеля Ивайлова, который, шутя, вздумал напугать

его. У привидения-то бишь Ивайлова оказалось переломано плечо.' *

* * *

А вот еще про спиритизм.

«Скандализованый случай в петербургском салоне баронессы Н. Приглашенный из Стокгольма медиум Гросшток вызывал духи Рюрика, Ивана Грозного, и даже Евгения Онегина! Но собравшихся потрясло когда один их видных биржевых деятелей