Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

Он вдруг ощутил что то похожее на вину перед Суровой. Не за то что попал в тело ее сына — тут от него ничего не зависело в конце концов… Но за то как высокомерно смотрел — к слову глазами предшественника на ее жизнь и дела… А ведь она искренне хочет помочь несчастным девушкам, осужденным и сиротам! Старается, тратит время… И если хоть наполовину или на треть выйдет устроить их жизнь — да хоть на одну десятую — то что бы не говорил папаша — дело того стоит!

На Сергея вдруг что называется нашло…

Он вспомнил прошлые годы — годы когда юный Серёжа Суров жил в мирной крепкой семье с любящим отцом и доброй хлопотливой матушкой — любившей детей.

Ходили в гости и в театры — даже ставили любительские спектакли в клубах сами. По праздникам приходили друзья, музицировали, играли в карты — не ради денег само собой — по копейке да «семишнику»… Обычно отчего то играли в винт — «с прикупкой», «с присыпкой», «с гвоздём», «с эфиопом», «с треугольником» и классический простой. А в тяжёлые зимние вечера родители читали детям толстые книги. Отец занимался с Серёжей и Леной греческим и историей, матушка — литературой и учила сестру музыке. Отец считался перспективным — его представили к «Владимиру» четвертой степени как раз накануне того как он сорвался во все тяжкие…

Все же любопытно — то ли вино и гулянки пустили жизнь Сурова старшего под откос — то ли он в хмельном и бабах искал забвения от пропащей, давшей трещину судьбы?

Но тут от вспомнил как в его время и в ИНтернете и по тэ-вэ множество людей обсуждали подобные вопросы и грустно пожал плечами…

— Сереженька! — голос тетушки вывел ее из раздумий. Иди обедать! Пора!

* * *

…Обед как обед — чинная трапеза в молчании. Поглощая пюре, попаданец не мог не признать что кушанья приготовлены были неплохо… Марта деловито подавала блюда — как и подобает вышколенной горничной (Он уже привык ее не замечать — тут не принято обращать на прислугу внимания).

Вошел Скворцов с турецкой папиросой в зубах, сел напротив Сергея. Лицо его, как всегда, было сухим и желчным, но в глазах чудилось какое — то новое выражение. Обыкновенно он скользил по Сергею небрежным и равнодушным взглядом; теперь же он всматривался внимательно в его лицо, как бы желая прочитать что-то в нем.

Может новая сущность в старом теле проявляется все-таки — неосознанно беспокоя окружающих?

— У нас обед точно поминки, — сказал Сергей, ощущая напряжение внутри

— С тобой желает говорить мать, — сухо и сурово изрек присяжный поверенный проигнорировав реплику, — и я попрошу тебя быть осторожнее в выражениях. Ее здоровье в последнее время стало очень незавидным: болит грудь, расшатаны нервы, бессонница. С твоей стороны было бы бессовестно раздражать ее. Пойди к ней как поешь.

…Сергей вздохнул, налил стакан красного вина, залпом выпил, потом начал лениво жевать салат.

Доев, встал и отправился к комнатам матери.

Войдя в просторную, полуосвещенную спальню, он увидал мать хозяина тела, лежащую на постели.

— Вы звали? — и добавил… Матушка…

Лидия Северьяновна кивнула ему, чтоб он сел возле нее,

— Отчего ты такой нехороший? — спросила она слабым голосом:

— Какой?

— У тебя ужасный вид! — сказала Лидия Северьяновна, поднимая голову с подушки и смотря на Сергея.

Тот машинально взглянул в зеркало: это лишний раз ему напомнило что угрюмое лицо и впалые, беспокойные глаза были не его, а чьи-то чужие, — и ему стало безотчетно жалко себя.

— Отчего ты такой? — спросила Лидия Северьяновна, дотрагиваясь'до его волос. Ты был хорошим добрым сыном. И вдруг… Ты как чужой! Может ты болен, да? Надо пригласить доктора?

— Нет, нет, я не болен! — заговорил Сергей с лихорадочной торопливостью.

«Чуют! Как есть чуют! В средние века чего доброго инквизицией и костром бы запахло!»

— Но мне тяжело жить… Эта гимназия — эта какая-то солдатчина — латынь и греческий — мертвые языки от которых тупеешь! — нашелся он, вспомнив страдания бывшего хозяина тела. Меня не любят за то, что я злюсь, а я злюсь за то, что меня не любят. Я мучаюсь в гимназии и учиться не могу… Я отупел, испортился и ничего хорошего для себя не вижу… — решил он добавить самоуничижения.

— Полно Серёженька, полно! — успокоила его Лидия Северьяновна. Закончишь курс — поступишь в университет — да хоть в институт — станешь учителем — в худшем случае… Но ты точно здоров? И словно преодолевая себя добавила

— Скажи, все-таки… Ты не заразился… нехорошей болезнью? У Марковых сын — юнкер застрелился от такого…

— Нет, матушка! Я телесно здоров… — решительно бросил попаданец. А грязными девицами брезгую!

(И ведь не соврал — а правду воистину говорить легко и приятно!)

Память Сурова подсказала что тот бы в подобном случае он бы сел к маман на постель, прильнул к ее руке и начал бы говорить всякие глупости: мол — как он мучился, злился, как испортился от гадких мыслей, как изнывал от одиночества, холода и неразрешимых вопросов но теперь все будет по другому и он постарается исправиться.

Но отыграть так он не мог — достоверно сыграть… Сергей чувствовал что рассыпься он в притворных словах любви доброты — сделал бы еще хуже.

— Это хорошо… Но… думаешь ли ты посетить сегодня отца? Мне кажется… Ты веришь отцу больше, чем мне? — сказала Лидия Северьяновна с гневной ноткой в голосе. — Господи, неужели отец передал тебе по наследству свою милую натуру?

— Он все-таки мой отец, — возразил глухо Сергей не зная — как вывернутся. Потому что сказать о планах на сегодня правду он уж точно не мог бы!

— Ты еще скажи он тебя любит! Любит! — воскликнула Лидия Северьяновна с злым смехом. — Знаю я его любовь! Да он с радостью променяет тебя на первого собутыльника! Детей легко обмануть: надо только потворствовать их прихотям, позволять им всякую распущенность. Так он и поступал с вами, чтобы вам веселее было с отцом, чем с матерью, которая болела за вас душой! Елена поняла это, а ты до сих пор не понимаешь. Он неспособен никого любить: он способен только тешить самого себя. А я… я прежде хотела всю жизнь отдать детям! Виновата ли я, что в борьбе с этим человеком душой надорвалась? В молодости я была живой, ласковой, а теперь стала брюзгой, негодной для жизни, и во