Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

под набрякших век — как ему показалась с любопытством. Но с каким то особым — словно бы он был не человеком и даже не потенциальным клиентом а неким занятным насекомым…

— Вот что, — наконец вынесла она решение. Слышал, сударь-гимназист небось как сватовство то устраивают и чего запевают: «У вас товар у нас — купец!» Так я скажу… — она выдержала короткую паузу. — Товар твой, мил человек, не сказать что скверный или там гнилой, но вот купца на него сейчас нет! Да и как скоро будет — Бог знает! Вот такие вот дела наши! Ко мне, говорю, скоро люди придут — так что пора бы тебе домой, Сергей Палыч…

Несколько секунд он переваривал услышанное, потом тяжело поднялся.

— Если что, Ирина Петровна, если вдруг… — пробормотал он. Обращайтесь ко мне. Ильинская улица, дом тридцать второй. Домовладение Суровых…

— Ступай уж, Сергей Палыч, — бросила госпожа Бынькина холодным сухим тоном. — Ступай!

…Дверь за ним захлопнулась с лязгом задвигаемого засова, оставляя его наедине с уже клонящимся к заходу весенним солнцем и собственными невеселыми мыслями.

Сергей уныло поплелся прочь, чувствуя, пустоту разочарования в душе.

Первый же затеянный реально бизнес проект — по продаже самого себя — лопнул на стадии нулевого цикла — как говорили в его время.

Два рубля в его портмоне сейчас казались насмешкой судьбы.

Ясно — без связей и капитала сегодня — как и в его время — дела не сделать!

* * *

Попаданец долго бродил по улицам, сидел на бульваре, стоял на набережной, не отрывая глаз от мутного, быстро несущегося потока Волги, по которой проплыла запоздалая ноздреватая льдина.

Ударили ко всенощной, — сначала на одной колокольне, потом на другой, на третьей, и скоро отовсюду понесся протяжный вечерний звон.

Сергей машинально вошел в ближайшую церковь и стал в самом темном уголке ее. Он не слушал и не разбирал того, что поют и читают в церкви…

Звуки песнопений, доносившиеся с клироса, запах ладана, клубы его, поднимающиеся кверху, — все это смутно, неопределенно, но властно шевелило в нем чувства, которых он давно не помнил — чувства, скрытые где-то в глубоких подвалах его души. Но чьи чувства — его — попавшего сюда из будущего — или Сурова — оставшиеся в глубине памяти как зачитанные книги или еще какой хлам остаются после съехавшего жильца? Он однако вышел из церкви успокоенный, хоть и грустный.

На бульваре он неожиданно встретил Белякову под руку с Алдониным, и возвышенное настроение сразу разлетелось.

— Здравствуйте, мой философ! — приветствовала его Валентина.

— А вы что-то киснете, — сказал Алдонин, добродушно поздоровавшись с ним. — Примите холодный душ: сразу как рукой снимет.

— Бедный! — заметила шутливо Белякова. — Это оттого, что он чересчур серьезничает и страдает разочарованностью.

Сергей хотел ей сказать что-то в ответ, но, взглянув в ее глаза, полные жизни, молча отвернулся, и ушел с бульвара. Алдонин посмотрел вслед ему и ничего не сказал — лишь пожав плечами… А Сергей побрел домой.

«Вот так… — иронично вспоминал он, как думал вечерами над идеей этого „сватовства“. А ты уже губу раскатал? Но впрочем — отрицательный результат — тоже результат!»

Путь его лежал рядом с кладбищем.

У самой ограды он увидел почерневший от времени гипсовый памятник — скорбящая дева с надписями на высоком облупленном постаменте. На одной стороне французские строки: «Ci git Theophile Henri, vicomte de Blangy»*; на другой: «В сем месте погребено тело французского подданного, графа Бланжия; родился 1737, умре 1809 года, всего жития его было 72 года. Мир его праху», а на четвертой:

Под камнем сим лежит французский эмигрант;

Породу знатную имел он и талант,

Супругу и семью оплакав избиянну,

Покинул родину, тиранами попранну;

Российския страны достигнув берегов,

Обрел на старости гостеприимный кров;

Учил детей, родителей покоил…

Всевышний судия его здесь успокоил…

«Вот же судьба — тоже своего рода попаданец!» — мысленно вздохнул Сергей. Из теплой уютной Франции с ее винами и устрицами и родового поместья с добрыми податливыми пейзанками — в холодную почти азиатскую Россию приживалом у какого нибудь грубого помещика. И за скудное жалование учить провинциальных юных невежд языкам и географии!!

* * *

…У ворот их дома Сергей в сумерках увидел знакомую компанию мастеровых, белошвеек и горничных во главе с Поздняковым.

«Прямо петух среди курочек!» — подумал Сергей ухмыляясь. Слово «петух» тут употреблялось еще в сугубо положительном смысле…

— Привет коллеге, — сфамильярничал Поздняков, беря Сергея под руку. — Выпьем по маленькой!

Сергей молча высвободил руку и ушел, не удостоив Позднякова ответом. Пройдя через кухню в свою комнату, он заперся и лег на диван; ему хотелось побыть одному. Из залы доносились нежные звуки рояля: это Лидия Северьяновна придя уже в себя играла своего любимого Шумана.

Сергея вдруг охватила глубокая грусть при мысли о матери. Чужом вроде человеке — но казавшейся ему в эту минуту доброй и несчастной; он готов был подойти к ней, поцеловать, сказать, как он ее жалеет, как сочувствует…

— Сережечка! — постучала Катя.

Сергей не откликался.

— Сережа, а Сережа! — окликнула она несколько раз и постучалась в дверь.

Потом Катя снова робко позвала его. Сергей молчал: «Еще начнет вздыхать и охать», — подумал он, морщась.

— Не стучи, Катенька, — послышался громкий шепот няни, — может, барин молодой уснуть хотят?

— Сережа! — послышался голос тетки. — Чайку принести?

— Я сам выйду тетушка! Чуть попозже…

Тетя ушла, а Сергею стало вдруг необыкновенно грустно.

Он подошел к окну, раскрыл его, сел на подоконник и стал смотреть в вечернее высокое небо с высыпавшими звездами. И грудь снова кольнула тоска… Он скорее всего не доживет до полетов в космос — разве до спутника — и то глубоким стариком… Полеты Гагарина, станций к Марсу и Венере и людей к Луне — и будущее разочарование в них будет в любом случае после него… Помочь космической программе как нибудь? А как? Да и вообще — главное для него не само по себе чему то полезному и хорошему помочь а не навредить… Но можно ли что то вообще делать не рискуя навредить?

Он взял было папиросу, затянулся но, почувствовав гадкую горечь во рту, со злостью затушил «Иру» о подоконник.

'Да, мне пора понять и усвоить свое положение, — подумал он. — Обстоятельства могут перемениться, да я-то не переменюсь: я — чужой в этом мире! Даже когда настанет революция я буду уже никчемным пожилым хрычом… Что я могу сказать строителям нового мира? Чем помочь чтоб их дело не пропало? А в самом деле