Последний раунд - Геннадий Борисович Марченко

с кем провела время Таня. И на очной ставке вспомнившие были, тоже указали на Бакальца. Вот только у того имелось алиби, и даже если его мать и сестру считать заинтересованными лицами, то слов девушки, с которой Бакалец сидел ночью на лавочке, было вполне достаточно для того, чтобы считать парня непричастным к смерти студентки. Да и, глядя на него, я бы в жизни не поверил, что он способен не только убить, но и хладнокровно отрезать голову.

В субботу приехали посеревшие от горя родители Татьяны. Переночевали они в гостинице, а утром воскресенья снова сели в поезд — обезглавленное тело дочери в закрытом гробу мы погрузили в багажный вагон. Тут ещё стало известно, что уже после того, как Таня была мертва, её изнасиловали, что, конечно, стало ещё одной каплей в чаше родительского горя.

Легко представить, в каком состоянии мы все находились. И не только пензенские. Ни о каких танцах речи уже и не шло. К тому же криворожцы в понедельник отбывали на родину, тоже накануне не до развлечений, когда нужно собираться. В общем, наша с Оксаной встреча в воскресенье прошла в минорной тональности. Она уже знала о происшедшем — слухи по Бродам распространились быстро. А тот факт, что голову отрезали и она так и не была найдена, только подогревал нездоровый ажиотаж.

— Мне мама сказала, чтобы, пока убийцу не поймают, домой приходила не позже девяти вечера, — сообщила мне Оксана. — Боится за меня.

— И правильно делает, — согласился я. — Впрочем, рядом со мной тебе нечего опасаться.

Немного пафосно получилось, как мне показалось, но девушка, грустно улыбнувшись, взяла меня за руку:

— А я так маме и сказала, что с Захаром мне ничего не страшно. Какие у нас планы на сегодня?

Погода в последние дни стояла под стать настроению, но хотя бы не моросило, как накануне. Сходили в кино на «Семь невест ефрейтора Збруева», посидели в кафе, в семь вечера я проводил Оксану домой. Прямо до подъезда, во избежание, так сказать, невзирая на всевидящих бабушек.

— Ты мне пиши, ладно? — прежде чем окончательно распрощаться, попросила Оксана. — Адрес моего львовского общежития у тебя есть, домашний тоже.

— Обязательно напишу, — заверил я. — И ты мне пиши, вернее, отвечай. А если вдруг представится случай — надеюсь, всё же представится — приеду или в Броды, или во Львов, повидаемся.

Этой ночью мне совершенно не спалось. Ещё и комары досаждали, даже «Гвоздика» не помогала'. В итоге не выдержал, в первом часу ночи тихо оделся и отправился подышать свежим воздухом. В голове почему-то сидела озвученная Кузей ещё с утра новость, что в Париже вчера, 3 июля, в Париже скончался лидер группы «Doors» Джим Моррисон. Причём даже сказала, как именно — от передозировки наркотиков. Вот откуда он это узнал? У него что, радиостанция где-то здесь припрятана, которая ловит вражеские голоса?

Как-то невольно пролегла параллель между двумя смертями — скромной студентки из Пензы и американской рок-звезды. Как по мне, так Таню было жальче… Есть же такое слово — жальче? Не суть. Короче говоря, переживал я сильно. Ведь по-любому моё появление старого в своём молодом теле и эта поездка со стройотрядом что-то сдвинули в проторенной колее истории, куда-то не туда она свернула. Эффект бабочки, мать его[1]!

Ночь была тёмная, непогода заволокла луну тучами, сквозь которые отражённый от солнца свет спутника Земли почти не пробивался. Однако с неба не капало, как в субботу под утро прошёл дождик — так больше ни капли. Так что спокойно размышлять, сидя на отполированном до блеска многочисленными задницами бревне, мне ничто не мешало. Даже комары вроде как угомонились. Хотя это даже не размышление было, а сплошное самоедство. Но вот знал бы я, что так будет — разве поехал бы на эту несчастную западную Украину⁈ Даже зная, что познакомлюсь с такой обалденной девушкой, как Оксана. Нет, конечно, хотя, если бы Таня и без моей поездки всё равно погибла бы… Тогда уж что-тог не в ту сторону сдвинулось ещё раньше. Может быть, в тот момент, когда я выиграл чемпионат области, хотя каким боком эта победа повиляла бы на смерть Татьяны… В общем, гадать можно сколько угодно, но факт остаётся фактом — в момент вселения моей души в молодое тело история двинулась по параллельной колее.

Хм, а это что ещё за движуха? Кто-то, явно крадучись, приближался к нашему бараку. И этот некто держал в руке… Ну да, похоже на канистру. А в другой… Что-то вроде длинной палки. И фигура этого мужика — вроде как в телогрейке — показалась мне отдалённо знакомой, будто бы я уже где-то его видел.

А незнакомец тем временем, так меня и не заметив, оказался уже у двери барака. После чего своей жердиной эту самую дверь и подпёр. Интересно девки пляшут –по четыре штуки в ряд…

Дежурный дрых, как и все, если что, потому как не входило в его обязанности дежурить ещё и ночью. Так что шухер поднимать особо было и некому. Я поднялся, но всё же что-то заставило меня тормознуть, решил понаблюдать, что будет дальше. А дальше мужик открыл горловину канистры и принялся поливать из неё основание здания. Шёл вдоль стены и поливал. И я даже здесь, на расстоянии метров в двадцать, почувствовал запах бензина.

Ах ты ж сука! Так он что, собрался нас поджечь, что ли⁈ Ну уж дудки!

Я решительно, но при этом стараясь не шуметь, двинулся к увлечённому своим гнусным занятием мужику. Тот успел уже вылить остатки бензина и, вытерев ручку какой-то тряпицей (возможно, носовым платком), убрал её в карман, а из другого что-то доставая. В этот момент я, подойдя вплотную к нему со спины, негромко и по возможности спокойно произнёс:

— Товарищ, закурить не найдётся?

Он обернулся мгновенно, и тут я убедился, что моя догадка была верной; это он, тот самый откинувшийся по амнистии Богдан Маркиянович Горобец. А в следующее мгновение хуков справа я отправил бандеровца на землю.

Хороший такой, качественный нокаут. Я скрутил ему руки его же поясным ремнём, стареньким, тонким, но вполне ещё крепким. И только после этого, когда Горобец уже начал понемногу приходить в себя, убрал жердину от двери, прошёлся по коридору, по пути открывая двери всех жилых комнат, после чего гаркнул:

— Рота, подъём! Боевая тревога! Всем строиться во двор!

Пару минут спустя,