Кьяроскуро - Горан Скробонья

жены, леди Элодии Лоутон Миятович, и что на этих, так сказать, мероприятиях присутствуют не только сливки сербского общества, но и иностранцы, играющие важную роль в сербской дипломатии и экономике.

– Ты был на одном из этих сеансов? – спросил заинтригованный Глишич.

Таса улыбнулся.

– Я принадлежу к среднему классу и не вращаюсь в обществе таких людей. Но я первый секретарь полиции и благодаря своему положению знаю, что Миятович убежденный спиритуалист. В конце концов, если человек верит в Бога, он, безусловно, не может игнорировать существование другой стороны.

– Послушай, Таса, я спал сегодня мало и беспокойно, а такого рода разговоры требуют полной отдачи. Кем бы ни был злодей в тюремной карете, человеком или демоном, мне нужно вздремнуть. Запомни, на чем мы остановились, продолжим через час или два.

Писатель убрал чемодан с «паркером» на полку над головой и взял одно из двух одеял, которые лежали рядом.

– Я вздремну до рассвета, – сказал он и в тот же миг закрыл глаза.

«Отдохни, друг мой, – подумал Таса. – Вчера твой жизненный путь сделал такой поворот, что еще неизвестно, куда он в итоге тебя приведет».

Он посмотрел в окно и почувствовал небольшое облегчение, потому что вдали уже маячило утро, словно гонец, несущий новости.

Глишич приоткрыл один глаз, второй, сорвал с себя одеяло, которое натянул до носа, принял сидячее положение и потянулся. Из-за неудобной позы во время сна мышцы затекли, и сейчас по ним побежало покалывание, а спину пронзила тупая боль. Он огляделся, сбрасывая остатки сна, из которого выскользнул, и удивился, что рассвет так и не наступил, потер глаза и зевнул.

– Как долго я спал? – спросил он, вытягивая ноги, насколько позволяло пространство в карете.

– Боже, – отреагировал Таса, – ты спал добрых два часа.

Писатель выглядел ошеломленным, будто не поверил в услышанное.

– Два часа… Я проспал целых два часа?

– Что-то около того, Милован. Может, несколькими минутами больше или меньше… я не особо следил за временем.

Глишич прижался лбом к окну.

– Если я так много спал, почему до сих пор темно? Почему еще не рассвело?

Таса Миленкович ответил не сразу, он уставился на друга со смесью любопытства и недоверия, пытаясь понять, о чем тот говорит. Глишич выглядел убежденным и встревоженным, такое поведение могло быть следствием дурного сна.

– Ты слышал, о чем я спросил? – писатель повысил голос. – Почему еще не рассвело?

– Не понимаю, о чем ты! – огрызнулся Таса. – Что на тебя нашло? Рассвело больше часа назад!

У Глишича вырвался вздох.

– Господи, что со мной? – прошептал он. – Таса, кажется, я потерял зрение!

– Не пугай меня так, Милован. Ты что, ослеп?

Глишич посмотрел на свои руки – на ладони, на тыльную их сторону, поворачивая их туда и обратно. Перевел взгляд на друга, сидевшего напротив.

– Ох, нет, тебя я вижу прекрасно…

– Тогда в чем проблема?

Писатель снова посмотрел в окно и пробормотал:

– Н-но… на улице еще темно… Я ничего там не вижу!

Миленкович лихорадочно думал, что делать. Он сталкивался со случаями, когда люди внезапно слепли на некоторое время из-за шока, а порой травматический опыт вызывал другое физическое проявление – припадок. Но он никогда не слышал о том, что сейчас происходило с другом. Судя по всему, Глишич хорошо видел все в салоне кареты, но когда смотрел в окно, у него создавалось впечатление, что на улице еще не рассвело. Таса собрался приказать кучеру сделать остановку, но один из сопровождающих всадников выехал вперед и сделал это за него. Карета остановилась, Таса открыл дверь и спросил:

– Что случилось?

Всадник отсалютовал и взволнованно сказал:

– Вы должны это увидеть, господин секретарь!

– В чем дело?

– Вам нужно отпереть дверь тюремной кареты, – пробормотал он. – У нас проблема…

– Саванович? – озвучил Миленкович первое, что пришло в голову.

Всадник так резво покачал головой, что чуть не упал.

– Милован, не выходи, пока я не пойму, в чем дело, – беспрекословно приказал Таса. – Я не смогу позаботиться о тебе, мне нужно проверить, что там происходит.

Оказавшись на улице, Миленкович услышал непонятный вой, доносившийся со стороны кареты заключенного. Всадники расположились рядом с ней полукругом с тыла и переругивались между собой, но Таса не смог разобрать, о чем они говорили. Сквозь утреннюю дымку до него долетело лишь несколько ничего не значащих слов. Он понял, что придется своими глазами увидеть, что произошло в тюремной карете. Чем ближе Таса подходил, тем сильнее становился измученный вой, но от кого он исходил, определить пока не удавалось. Уже возле кареты Миленкович вынул ключ и дрожащими пальцами попытался открыть замок. Но тот промерз и затвердел. Далеко не с первой попытки ключ все же попал в отверстие навесного замка, только провернуться не смог. Миленкович подул на холодный металл, попробовал еще раз, и когда наконец преуспел – снял замок, схватился за дверную ручку и широко распахнул дверь. Всадники выставили винтовки, готовые в случае необходимости открыть огонь.

Один из охранников Савановича лежал на полу кареты на левом боку, его ноги время от времени подрагивали от судорог. Второй страж, прижавшись спиной к стене, в ужасе смотрел на коллегу широко раскрытыми глазами. В правой руке он крепко сжимал винтовку, от сильного хвата пальцы побелели. Когда он заметил, что дверь открылась, тут же рванул к спасительной свободе. Таса в последний момент успел увернуться, чтобы его не снесло будто локомотивом. Всадники проводили взглядом охранника, который побежал к обочине. Один из провожатых даже окликнул парня, но тот не остановился – видимо, не услышал – и перепрыгнул через овраг.

Таса отправил полицейского убедиться, что с коллегой все в порядке, а сам повернулся к охраннику на полу тюремной кареты. Ситуация не изменилась. Тогда Миленкович наконец посмотрел на арестованного. Несмотря на суматоху, Саванович, казалось, не осознавал, что вокруг что-то происходило. Создалось впечатление, что Кровопийца ни на дюйм не изменил своего положения с тех пор, как экипажи покинули Валево: голова по-прежнему касалась подбородком груди, веки были закрыты, словно он погрузился в глубокий, неестественный сон. Это резко контрастировало с тем, чего ожидал Таса, ведь он был уверен, что Саванович обязательно что-то предпримет, чтобы затруднить им путь до Белграда. Что же так напугало охранника? В отчаянных поисках ответа Таса схватился за дверную ручку и поставил правую ногу на первую ступеньку. В этот момент охранник на полу перевернулся на другой бок, уставился на Тасу и без звука с силой ткнул указательными пальцами себе в глаза. В ужасе Миленкович отпустил дверь и в растерянности прикрыл рот кулаком, в