Кьяроскуро - Горан Скробонья

чтобы вылезти через маленькое окошко с железной решеткой. Кроме того, за тюремной каретой следовали вооруженные всадники. И то, как Саванович смог напугать одного из охранников, находящихся рядом, вряд ли сможет повторить с шестью обученными воинами. В конце концов, Таса отдал приказ: расстрелять при малейшей попытке бегства. Даже если в этом случае придется доставить его в Белград мертвым. Но разве это имеет значение? Хоть Таса и предпочел бы доставить негодяя в тюрьму и предать суду за совершенные преступления, Кровопийца послужил бы примером и восстановил пошатнувшуюся репутацию полицейских, о которых в народе все чаще витали насмешки.

– Правильно ли я расслышал, что этот парень говорил что-то по-швабски? – Милован указал на раненого охранника.

– Да, точно, – сказал Танкошич. – По-швабски, не иначе.

– Ты будешь говорить только тогда, когда кто-то из нас обратится к тебе, ясно? – строго одернул его Таса.

Охранник поспешно кивнул, а Глишич продолжил:

– А ты, Таса, ты слышал, что он сказал?

Миленкович сделал вид, что не расслышал Глишича, хотя точно знал, что сказал спятивший охранник, но побоялся признаться в этом вслух, чтобы не отправиться в ту степь, откуда, как недавно сказал писатель, можно вернуться только на четвереньках, скуля как собака.

– Оставь это, Милован, – произнес Таса. – Сейчас главное, чтобы Симовичу оказали помощь как можно скорее и позаботились о его травмах, прежде чем переведут в Белград для дальнейшего лечения.

Глишич не позволил сбить себя с мысли.

– У меня есть веские причины задать тебе этот вопрос. Если парень напротив не сможет в точности передать, что сказал раненый охранник, то ты с этим справился бы легко, только почему-то не хочешь.

Таса Миленкович промолчал и вздохнул ровно в тот момент, когда Глишич подумал, что друг оставит услышанное при себе.

– Он сказал: «Не давайте ему… Nein gib es ihm nicht». Он повторил это несколько раз. Это о чем-то тебе говорит?

Глишич в задумчивости почесал подбородок и пожал плечами.

– Я не знаю… Кому и чего нельзя давать?

– Это ты мне скажи, – съязвил Таса. – Это ведь ты разговаривал со злодеем и знаешь его лучше, чем я.

– Ты снова хочешь поддеть меня? – буркнул Глишич. – Справедливости ради, я всего лишь слушал бессвязную его болтовню. И, пожалуйста, давай не будем возвращаться к этой теме, чтобы не спорить без надобности.

Друзья откинулись на спинку сиденья, но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Охранник, сидевший напротив, переводил взгляд с писателя на полицейского и обратно и явно не понимал, о чем они говорили.

До Лайковаца экипажи добрались спустя часов десять. Поездка прошла в основном в тишине, если не считать нескольких поверхностных бесед о погоде и размышлений, не застанет ли их врасплох снег на пути в Белград.

Процессия остановилась перед местным отделением скорой помощи, расположенным на первом этаже. Новость о поимке Савы бежала впереди них, поэтому жители Лайковаца быстро стеклись к двум экипажам и с любопытством их рассматривали. Всадникам пришлось удерживать зевак на расстоянии от тюремной кареты.

Таса вошел в здание, из трубы которого поднимался густой черный дым, и вернулся с двумя фельдшерами с импровизированными носилками. Танкошич помог вытащить коллегу из кареты и положить на носилки. Медики отправились в приемное отделение, за ними последовал Таса, чтобы объяснить врачу, что толкнуло парня на членовредительство, а Глишич с Танкошичем остались у кареты.

Среди собравшихся людей проскользнула фраза, что в карете находится Зарожский Кровопийца, и за ней последовал призыв к самосуду, который тут же подхватил народ.

– Отдайте его нам, чтобы мы восстановили справедливость!

Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Глишич встал перед толпой и крикнул:

– Лайковчане! Зарожского Кровопийцу может судить только один суд – тот, что вершит правосудие именем князя! Злодей будет судим дважды: земным и Божьим судами, и на обоих получит самое суровое наказание за совершенные преступления. Из-за него уже пролито много крови, не нужно проливать ее снова. Разойдитесь, потому что у охраны есть приказ защищать его ценой своей жизни.

Глишич почувствовал на себе ядовитый взгляд зевак и пожалел, что оставил обрез в карете. Он никогда не применил бы его против невинных людей, но в данном случае оружие могло стать весомым аргументом в пользу его слов. Однако и их оказалось достаточно: люди отступили на несколько шагов, правда расходиться не собирались. Из здания скорой помощи вышел Таса Миленкович и сказал, что пора уезжать. Он посмотрел на толпу и, когда понял, что все под контролем, похлопал Милована по спине.

– Я бы сказал, что дипломатия дается тебе так же хорошо, как стрельба из обреза.

– Не так уж и много здесь было дипломатии, Таса, – нахмурился Глишич. – Всего лишь угроза толпе, и все. К счастью, смелых людей среди собравшихся не оказалось, иначе могло произойти что угодно. Я искренне надеюсь, что мы больше не остановимся до Белграда без острой необходимости.

– Согласен, Милован, только в крайнем случае и ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Глишич открыл рот, чтобы возразить другу, но тот его опередил, добавив:

– Я верю, что неожиданности обойдут нас стороной и остальная часть пути пройдет спокойно.

Как только они сели, кучер хлестнул лошадей кнутом, те заржали и потянули карету. Вскоре экипажи исчезли из виду, а рассказ о них переходил из уст в уста несколько дней, с каждым новым упоминанием приобретая все более мистический и зловещий оттенок. Некоторые клялись, что видели, как в окне кареты Саванович ухмылялся клыками крупнее волчьих, но это, конечно же, было далеко от истины.

Таса предложил охраннику одеяло и велел отдохнуть от пережитого потрясения, тот неохотно откинулся на сиденье, как Милован несколько часов назад, и задремал.

– Ничто так не бодрит, как хороший сон, – отметил Таса.

– Кто знает, что приснится этому бедолаге, – добавил Глишич. – В его положении, очевидно, понадобится время, чтобы оправиться от потрясения. Кстати, хочу тебя спросить: как думаешь, что Саванович хотел сделать с нами в том доме?

Таса ответил тихим спокойным голосом, что не соответствовало сказанному:

– Скорее всего, он бы обескровил нас до смерти. Возможно, сделал бы это, пока мы находились в бессознательном состоянии, но подозреваю, что он выбрал бы иной вариант и лишил нас жизни, когда мы пришли в себя. А после, полагаю, препарировал бы наши тела. В доме нашли две тетради под номерами тридцать девять и сорок. Обе имели одно и то же название: De hominis structure – «О структуре человека». В первой подробно описывалось вскрытие полицейского, погибшего, когда перевернулась наша карета, со всеми медицинскими наблюдениями и выводами. Та, что с