Битва за битвой - Илья Городчиков

— Что будем делать? — спросил Луков, вошедший в кабинет.

Я подошёл к карте. Мормонская деревня стояла на возвышенности, прикрывая подход к городу с юго-востока. Если американцы закрепятся там, если поставят пушки, они смогут обстреливать наши стены с фланга, где укрепления были слабее. Мы не могли этого допустить.

— Нужно выбить их, — сказал я. — Пока они не окопались.

— С чем? — спросил Рогов, появившийся в дверях. — У нас нет людей для атаки. Токеах привёл двести, но они устали, им нужно отдохнуть. Наши солдаты — полтораста, и те еле держатся. Если мы пойдём на мормонов, американцы ударят в тыл.

— Значит, нужно ждать, — сказал Луков.

— Ждать нельзя, — возразил я. — Каждый день укрепляет их позиции. Через неделю мы не сможем их выбить даже всей армией.

Спор длился до вечера. Рогов настаивал на немедленной атаке, Луков — на обороне, Токеах молчал, но я видел в его глазах, что он готов идти. Финн предлагал послать диверсантов, чтобы взорвать пушки, но у нас не было пороха для такой операции. Мы топтались на месте, и каждый час промедления играл на руку врагу.

К полуночи я отпустил всех, сказав, что приму решение утром. Но утро не принесло ответа.

На двенадцатый день осады, когда солнце только поднялось над холмами, я стоял на восточной стене и смотрел на дым, поднимавшийся над мормонской деревней. Американцы чувствовали себя уверенно, их патрули объезжали окрестности, не таясь. Я насчитал три разъезда, каждый по десять всадников. Они дразнили нас, проверяли реакцию, искали слабые места.

— Долго так не протянем, — сказал Луков, стоявший рядом. — Люди начинают роптать. Говорят, что мы отсиживаемся за стенами, пока враг укрепляется.

— Знаю.

— Если не ударим скоро, они ударят сами.

Я промолчал. В голове крутились цифры: двести индейцев, полтораста солдат, семьдесят ополченцев. Четыреста двадцать человек против трёх тысяч американцев, засевших в лагере, и ста, окопавшихся в мормонской деревне. Шансов не было. Но и ждать — значило умереть.

В этот момент с южной стороны донёсся крик. Короткий, резкий, потом ещё один. Я обернулся и увидел, как часовые на башне машут руками, показывая на что-то вдали.

— Что там? — крикнул я.

— Стрела! — ответил один из них. — Привязана к стреле! На воротах!

Мы спустились со стены. У ворот уже толпились люди, кто-то держал в руках длинную стрелу с оперением из орлиных перьев. К древку была примотана тряпица, и на ней — чёткие, угловатые буквы, выведенные углём.

Я взял стрелу, развернул тряпицу. Почерк был торопливым, неровным, но разборчивым.

«Друзья. Перехватили письмо у посланника. Вашингтон недоволен. Генерал под давлением. Если не возьмёт город через неделю, его заменят. У них кончаются припасы, люди болеют. Держитесь. Токеах».

Я перечитал дважды, потом поднял голову. Люди смотрели на меня, ждали.

— Токеах перехватил письмо, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Вашингтон недоволен. Генерала могут снять, если он не возьмёт город через неделю. У них кончаются припасы, люди болеют. Если мы продержимся ещё немного, они могут отступить.

Толпа загудела. Кто-то закричал «ура», кто-то заплакал, кто-то начал молиться. Я стоял, сжимая в руке стрелу, и чувствовал, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать. Не всё, но большую часть.

— Неделя, — сказал Луков, подойдя. — Всего неделя.

— Держимся, — ответил я.

Но в глубине души я знал: неделя — это вечность. За неделю можно умереть от голода, замёрзнуть в нетопленых домах, погибнуть под пулями. Но можно и выиграть время, дождаться, когда враг, истощённый, больной, отчаявшийся, сам отступит.

Мы разошлись по своим местам. Я велел усилить дозоры, проверить запасы, подготовить людей к худшему. Токеах, отдохнувший после перехода, ушёл в горы с десятком воинов — разведать, что происходит в американском лагере, узнать, правда ли, что у них болезни. Финн, вернувшийся из очередного рейда, принёс новость: мормоны вооружаются, их деревня превращена в крепость, с частоколом и рвом. Американцы чувствуют себя там как дома.

— Если они укрепятся, мы их не выбьем, — сказал Финн. — Надо бить сейчас.

— С чем? — спросил я.

Он промолчал. Мы сидели в кабинете, глядя на карту, на точки, обозначавшие вражеские позиции, и я думал о том, что неделя — это срок, за который можно многое успеть. Или потерять всё.

На третий день после возвращения Токеаха в город пришли вести, от которых кровь застыла в жилах. Американцы начали готовиться к штурму. Их колонны, растянувшиеся по восточным холмам, двинулись к городу, и я, стоя на стене, насчитал не меньше двух тысяч человек. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, были развёрнуты на позициях, и их чёрные жерла смотрели на наши стены, как глаза смерти.

— Идут, — сказал Рогов, стоявший рядом.

— Вижу.

— Что будем делать?

Я смотрел на колонны, на знамёна, развевающиеся на ветру, на пушки, которые уже начали пристрелку, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они шли убивать, грабить, жечь. Они шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашей кровью. И мы должны были остановить их. Четырьмястами двадцатью людьми, двумя десятками пушек, последними запасами пороха и надежды.

— Будем биться, — сказал я. — Или победим, или умрём.

Штурм начался на рассвете. Они пошли в лоб, не пытаясь обойти, не прячась за холмами. Их офицеры, видимо, надеялись задавить нас числом, смять с первого удара, прорвать оборону там, где мы были слабее всего. Но мы ждали.

Первый залп наших пушек выкосил первые ряды. Я видел, как тела летят в воздух, как знамёна, взметнувшись в последний раз, валятся на землю. Но они шли. Перешагивая через убитых, через раненых, они шли к стенам, и их было так много, что каждый наш залп казался каплей в море.

— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, открыли огонь.

Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как ряды, лишённые управления, смешиваются, залегают, поднимаются снова. Но они шли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на гребне стены.

— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.

Мы встретили их на стенах. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой